Села на край кровати и стала ждать.

Минуты ползли, как раненые улитки, оставляя за собой липкий след тревоги.

За окном темнело – медленно, мучительно. Последние лучи солнца догорали за горизонтом, окрашивая небо в багровое, потом в густое фиолетовое, потом в чернильное. Звёзды загорались одна за другой – студёные, далёкие, равнодушные свидетели.

Голоса на поляне стихали. Женщины расходились по домам, смех детей затихал, мужчины тушили костёр. Огни в окнах угасали – сначала в дальних домах, потом всё ближе, ближе.

Я сидела неподвижно, руки сжаты в кулаки на коленях, и каждый мускул был напряжён, готов к движению. Сердце билось ровно, но громко – так громко, что казалось, звук эхом разносится по дому, выдаёт мои намерения каждому, кто умеет слушать.

Что если его там нет?

Что если Аойф ошиблась?

Что если иду в ловушку, которую Рианна приготовила, зная, что я не устою, не смогу не проверить?

Но отступать было поздно.

Дверь распахнулась – резко, без стука, без предупреждения, – и я вскочила, сердце бешено заколотилось, кровь ударила в виски.

На пороге стояла Хельга.

Рыжие волосы растрёпаны, выбились из косы, щёки раскраснелись, дыхание сбито, будто она бежала через весь лес. В глазах сияние – радостное, почти лихорадочное.

– Мейв! – воскликнула она, и голос звенел, отдавался в тесном пространстве. – Наконец‑то! Весь день тебя ищу! Где ты пропадала?

Она влетела в комнату, и взгляд скользнул вниз, остановился на моих ботинках у двери.

Улыбка дрогнула. Брови сошлись.

– Где ты так испачкалась? – Голос стал осторожным, и она присела на корточки, разглядывая грязь, налипшую толстым слоем на кожу и шнурки. – Это же... это не обычная грязь. Тёмная какая‑то. Липкая. Ты глубоко в лес ходила? Одна?

Она подняла голову, и в глазах мелькнуло подозрение – острое, как лезвие.

Ледяная дрожь пробежала по спине. Пальцы инстинктивно дёрнулись к ножу за поясом, коснулись рукояти.

Она знает. Или догадывается.

– Я просто гуляла, – выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал легко, беззаботно, как у человека, которому нечего скрывать. – Заблудилась немного. Но нашла дорогу.

Хельга смотрела – долго, слишком долго, – и я чувствовала, как её взгляд изучает лицо, ищет трещины, ложь, страх.

Потом она выпрямилась. Лицо разгладилось. Улыбка вернулась – яркая, безмятежная, точно подозрений никогда и не было.

– Ну ладно! – Махнула рукой. – Главное, что вернулась целая и невредимая! А то я уже представляла, как объясняю Рианне, что потеряла тебя в первую же неделю!

Засмеялась – звонко, и звук был слишком громким, слишком радостным в этой тишине.

Потом сунула руку в сумку, перекинутую через плечо, и вытащила сверток, перевязанный атласной лентой цвета слоновой кости.

– Смотри, что я тебе принесла! – Глаза загорелись снова, и она протянула его обеими руками, как драгоценный дар. – Давай, разворачивай! Не томи!

Я взяла – медленно, неуверенно. Ткань была мягкой, шелковистой, скользкой под пальцами, но прикосновение вызвало мурашки по коже.

Развязала ленту. Развернула.

Платье.

Белое. Настолько белое, что почти светилось в сумраке комнаты. Лёгкое, воздушное, сотканное из тончайшей ткани, что струилась, переливалась, будто сама была соткана из лунного света. Вышивка серебряными нитками вилась по подолу, рукавам, вороту – сложные узоры, руны, символы, что я не знала, но магия внутри меня узнала, отозвалась ледяной дрожью по позвоночнику.

Красивое, изящное, дорогое.

Но слишком похожее на погребальный саван.

Желудок свело.

– Это... – Голос застрял в горле, и я сглотнула, заставляя слова выйти. – Что это? Зачем мне... платье?

Хельга рассмеялась – восторженно, захлёбываясь радостью, – схватила мои руки и сжала так крепко, что костяшки побелели.

– Представляешь?! Верховная Жрица – объявила сегодня! Завтра вечером, под полной луной, она проведёт обряд посвящения! Сделает тебя нашей сестрой официально!

Она подпрыгнула, не выпуская моих рук, и волосы разметались вокруг лица.

– Ты получишь благословение самой Богини! Станешь полноправной частью общины, частью нас! Понимаешь, какая это честь?! – Голос повысился, стал почти визгливым от восторга. – Это величайшая привилегия!

Она отпустила мои руки, только чтобы схватить за плечи и встряхнуть – не больно, но настойчиво.

– И не думай, что это потому, что ты её дочь! Нет‑нет! Рианна сама говорила – ты заслужила это! У тебя потрясающие успехи с магией!

Хельга наклонилась ближе, и дыхание коснулось моего лица – тёплое, пахнущее мятой и чем‑то сладким.

– Все так гордятся! Нори плетёт венок из белых роз – ритуальный, понимаешь? Каждый лепесток освящён молитвой. Клэр печёт священный хлеб на семи травах. А я... – Рука прижалась к груди, улыбка стала мягче. – Я шила это платье. Каждый стежок – с молитвой. Каждая руна вышита по старым канонам, чтобы Богиня увидела, приняла, благословила.

Она взяла платье из моих рук, расправила, приложила к моим плечам, оценивающе прищурилась.

– Идеально! Как я и думала! Ты будешь прекрасна завтра, Мейв! Как сама Богиня, что спустилась на землю благословить своих дочерей!

Хельга сложила платье обратно – бережно, с благоговением, точно это священная реликвия, а не просто ткань, – и положила мне на руки.

– Береги его. Не мни. Завтра наденешь после заката, когда луна полностью взойдёт. Рианна лично проведёт ритуал. – Пауза, и в глазах мелькнуло что‑то... странное. Восторг, смешанный с чем‑то, чего я не поняла. – Это будет незабываемо.

Последнее слово прозвучало с подтекстом – тяжёлым, многозначительным, – и что‑то внутри сжалось и похолодело.

– Спасибо, – выдавила я, и губы растянулись в подобие улыбки. – Это... очень неожиданно. И... почётно.

Хельга просияла, обняла меня – крепко, душно, и от неё пахло лавандой, мёдом и ещё чем‑то приторно‑сладким, от чего слегка закружилась голова.

– Отдыхай сегодня! Набирайся сил! Завтра будет долгий, важный вечер! – Она отстранилась, и в глазах плескалась та же светящаяся, пустая радость. – Завтра ты станешь одной из нас. По‑настоящему. Навсегда.

Последнее слово она произнесла с особой нежностью, почти пропела.

Потом развернулась и почти выпорхнула за дверь, оставив за собой шлейф аромата лаванды.

Я стояла посреди комнаты, сжимая белое платье, и ледяная паника поднималась из живота, сжимала горло, давила на грудь.

Рианна торопится.

Она знает. Чувствует, что я начинаю видеть, сомневаться, отдаляться. И хочет связать меня, запечатать, пока не поздно.

У меня одна ночь.

Только эта ночь.

Я подошла к окну. Поляна погружалась в сумерки – медленно, неохотно, будто день сопротивлялся ночи. Огни в домах гасли постепенно – сначала дальние, потом ближние, пока не осталось только несколько тусклых пятен света, что дрожали в окнах, как умирающие свечи.

Выбора нет.

Я выждала ещё час – долгий, тягучий, каждая минута тянулась, как пытка, – пока последний огонь не погас, пока поляна не погрузилась в абсолютную тьму.

Только тогда встала. Проверила за поясом нож. Фонарик в кармане.

Глубоко вдохнула. Выдохнула. Пальцы дрожали, и я сжала их в кулаки, заставляя успокоиться.

Сейчас или никогда.

Подошла к двери. Положила руку на ручку – ледяное железо обожгло ладонь. Нажала медленно, задерживая дыхание, боясь малейшего скрипа.

Дверь открылась беззвучно.

Ночной воздух ударил в лицо – морозный, влажный, пах росой и прелыми листьями, землёй и чем‑то ещё. Чем‑то тревожным, что заставило кожу покрыться мурашками.

Я выскользнула наружу прикрыла дверь осторожно и шагнула в темноту.

***

Поляна спала.

Дома стояли тёмными силуэтами, безмолвными, словно притаились в ожидании чего‑то. Луна висела высоко, почти полная, и серебристый свет заливал всё вокруг, делал мир нереальным, призрачным, похожим на сон или видение.

Я двигалась вдоль края поляны, прижимаясь к стенам домов, скользя от одной тени к другой. Каждый шаг был выверен и осторожен. Ботинки ступали мягко по траве, почти беззвучно, но сердце колотилось так громко, что казалось, стук разносится по всей округе, предупреждает каждого, кто умеет слушать.