Я отстранилась от Рианны – резко, жёстче, чем собиралась, – и голос вырвался хриплым:

– Мне нужно... побыть одной. Переварить это. Пожалуйста.

Рианна кивнула, и в глазах мелькнула тревога.

– Конечно, милая. Иди. А потом поговорим.

Я развернулась и побежала – быстро, пока слёзы не хлынули, пока не рухнула прямо здесь, на её глазах.

***

Я шла куда глаза глядят, мимо домов, мимо людей, которые просыпались и здоровались, мимо всего, что напоминало о празднике, о ночи, о нём.

Остановилась только когда лес сомкнулся вокруг плотной стеной, когда дома исчезли из вида, когда осталась только тишина и я сама.

И тогда рухнула на колени.

Слёзы хлынули прежде, чем я успела сдержать их – горячие, жгучие, вырывающиеся из груди вместе с криком, который я зажала ладонью. Тело тряслось от рыданий, таких сильных, что не хватало воздуха, что каждый вдох превращался в хрип, в стон, в звук, который я не узнавала.

Он ушёл.

Просто взял и ушёл, будто ночь ничего не значила. Будто его руки, скользящие по моей коже, его губы, шепчущие моё имя, как молитву, его взгляд – тот самый взгляд, когда он смотрел на меня так, словно я была его спасением, – всё это было ложью.

"Я выбираю тебя", – сказал он.

Солгал.

Боль разлилась по груди, острая и всепоглощающая, точно кто‑то разорвал меня изнутри, вырвал сердце голыми руками и оставил истекать кровью. Я прижала руки к рёбрам, сжала так сильно, что ногти впились в кожу сквозь ткань, но физическая боль не могла заглушить ту, что пожирала изнутри.

Я вспомнила его прикосновения. Как пальцы скользили по позвоночнику, медленно, нежно, будто я была чем‑то драгоценным и хрупким. Как он целовал каждый шрам, каждую рану, шептал, что я прекрасна, что я сильная, что он никогда не отпустит.

Ложь.

Всё было ложью.

Вспомнила, как он держал меня после, когда мы лежали под звёздами, и его сердце билось под моей щекой – ровно, успокаивающе, как обещание. Как он гладил волосы, целовал макушку, и голос был таким низким, таким тёплым, когда сказал:

"Ты изменила всё".

Я поверила.

Боже, как же я поверила.

Рыдание вырвалось – громкое, разбитое, отчаянное. Я зажала рот обеими руками, пытаясь задушить звук, но он продолжал вырываться, снова и снова, как будто горе было живым существом, разрывающим меня изнутри на куски.

Дура! Наивная, жалкая, глупая дура!

Я отдала ему всё. Каждую часть себя, что держала закрытой, запертой, защищённой от мира, который всегда причинял боль. Открылась, позволила ему войти, коснуться самых тёмных углов, самых глубоких ран, и он... он просто ушёл.

Использовал и выбросил.

Как все остальные.

Слёзы лились, не останавливаясь, размывая мир в мутное пятно. Горло горело от рыданий, голова раскалывалась, лёгкие отказывались работать, но я не могла остановиться. Не могла перестать плакать, потому что если остановлюсь – придётся признать правду.

Что я ничего не значила.

Что для него это была просто очередная ночь. Просто тело. Просто способ развлечь себя.

Что любовь, которую я начала чувствовать, – была только магией. Иллюзией. Ложью, которую я рассказывала себе, потому что хотела верить, что кто‑то может выбрать меня. Настоящую меня.

Просто меня.

Я подняла дрожащую руку, посмотрела на запястье сквозь пелену слёз.

Багряная метка – его метка – смотрела на меня тусклым, мёртвым узором. Я провела пальцами по рунам, и боль обострилась, стала невыносимой и разрывающей.

Потому что это было доказательством. Единственным доказательством, что ночь была реальной. Что он пометил меня, выбрал, назвал своей.

А теперь даже она угасала. Медленно, методично, как его чувства. Как его обещания.

Как всё, во что я верила.

– Почему? – прошептала я, и голос сломался на слове, превратился в хрип. – Почему ты сделал это?

Лес не ответил. Только тишина, давящая и безжалостная, окружала меня, пока я сидела на холодной земле, обнимая себя, пытаясь удержать куски, на которые разваливалась.

Я плакала, пока слёзы не высохли, пока горло не превратилось в рваную рану, пока голова не заболела так сильно, что каждый удар пульса отдавался молотом по черепу.

А потом просто сидела. Пустая и разбитая.

Смотрела на мёртвую метку на запястье и думала о том, как глупо было верить, что кто‑то вроде него мог выбрать кого‑то вроде меня.

Шаги за спиной.

Я не обернулась. Не пошевелилась. Просто сидела, уставившись в никуда, чувствуя, как Рианна приближается и опускается рядом.

– Он не стоил твоих слёз, дитя, – прошептала она, и голос был таким мягким, таким полным понимания, что что‑то внутри треснуло снова. – Никто из них не стоит. Они берут всё, что мы даём, и уходят, не оглядываясь. Это их природа.

Рука легла на мою спину, тёплая и успокаивающая, и я не оттолкнула её. Не могла. Потому что это было единственное прикосновение, что не причиняло боль.

– Но ты не одна, – продолжила Рианна, и пальцы гладили мои волосы, как когда‑то гладила тётя Дейрдре, когда мне было больно. – Здесь, с нами, ты в безопасности. Здесь тебя не бросят. Не предадут. Мы семья. А семья – это навсегда.

Слова обволакивали, тёплые и успокаивающие, и я хотела верить. Отчаянно, безумно хотела верить, что где‑то в этом жестоком мире есть место, где меня не бросят. Не разобьют. Не выбросят, как что‑то ненужное.

Но что‑то шептало едва слышно, тонкой нитью сомнения, пробивающейся сквозь туман боли:

Неправильно.

Я не поняла, откуда этот шёпот. Откуда это чувство – холодное, настойчивое, – что что‑то здесь не так. Что слова Рианны слишком идеальные. Что она появилась слишком быстро, слишком вовремя, будто ждала, пока я сломаюсь окончательно.

Но боль была сильнее. Предательство, разрывающее грудь на части, заглушало всё остальное.

– Пойдём, – сказала Рианна, поднимаясь и протягивая руку. – Дейрдре приготовила завтрак. А потом я расскажу тебе всё. О том, кто ты. О твоём будущем. О том, что ждёт.

Я взяла её руку, позволила ей поднять меня. Ноги горели – острые камни оставили глубокие порезы, и кровь запеклась между пальцев, – но я едва чувствовала физическую боль. Она была ничем по сравнению с той, что пожирала изнутри.

Рианна посмотрела на мои ступни. Лицо смягчилось.

– Бедное дитя, – прошептала она. – Совсем себя не бережёшь. Дома я дам тебе мазь, заживит мгновенно.

Она обняла меня за плечи, повела обратно медленно и осторожно, будто боялась, что я рассыплюсь на куски от одного неловкого движения.

Может, так и будет.

Дорога до поселения прошла в молчании. Я шла, не поднимая глаз, не замечая людей, не слыша приветствий. Внутри была только пустота – огромная, холодная, зияющая, как будто кто‑то вырезал из меня всё живое и оставил только оболочку.

Без Рована. Без метки. Без той части себя, что я отдала ему прошлой ночью.

Свободной.

Именно этого я хотела, правда?

Так почему же чувствовала себя мёртвой?

***

Дейрдре сидела у окна в кресле, лицо было бледным, осунувшимся, как после бессонной ночи. Синяки под глазами, губы потрескавшиеся, руки дрожали, когда она поднесла чашку ко рту. Когда я вошла, она вскочила, шагнула ко мне, но остановилась на полпути, будто боялась подойти ближе.

– Мейв, – выдохнула она, и голос дрожал. – Дитя моё...

– Он ушёл, – перебила я, и голос был ровным, контролируемым, хотя внутри всё кричало. – Рован. Ты видела?

Дейрдре закрыла глаза, и слёзы выступили на её ресницах.

– Видела, – прошептала она, и голос дрогнул. – На рассвете. Он стоял у портала, и лицо было... пустым. Как будто там никого не было. Точно он смотрел сквозь меня, сквозь весь этот мир, на что‑то далёкое, недоступное. Попрощался кивком и ушёл. Не спросил про тебя, не оглянулся.

Слова резали, но я не отреагировала, просто стояла, сжимая кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, оставляя полукруглые следы.