Совершенно пустую.

Рована не было.

Паника шевельнулась где‑то под рёбрами, и я резко села. Голова закружилась, мир качнулся, тошнота поднялась волной, но я заставила себя оглядеться. Место, где мы лежали, было очевидным: трава примята нашими телами. Моя одежда валялась разбросанной – свитер, джинсы, нижнее бельё. Его вещей не было. Ни рубашки, ни штанов. Ничего.

Как будто он просто исчез.

– Рован? – позвала я, и голос прозвучал хрипло и неуверенно. – Рован, где ты?

Только тишина в ответ. Шелест листвы да далёкий крик птицы.

Холод пополз по венам, но я задавила это чувство, заставляя себя думать логично. Он не мог просто уйти. Может, пошёл к источнику? Или в поселение?

Метка.

Я инстинктивно прижала руку к груди, где жила золотая нить, связывающая нас, и замерла. Ничего. Не было ни жара, ни пульсации, ни того странного притяжения, что я чувствовала постоянно. Связь молчала – исчезла, словно её никогда не было. Как в том проклятом, мёртвом мире.

Дыхание сбилось.

Запястье.

Я подняла левую руку, где ночью появилась его метка – багряная, пульсирующая, прекрасная. Доказательство того, что он выбрал меня, пометил, как свою королеву.

Метка была на месте.

Только не такая, какой я её запомнила. Узор остался – те же руны, те же линии, сплетающиеся в сложный орнамент, – но цвет изменился. Вместо яркого багряного свечения, что пульсировало в такт сердцебиению, осталось лишь тусклое, почти серое начертание. Словно кто‑то высосал из неё жизнь, оставив только оболочку, мёртвый отпечаток того, что было.

Я провела пальцами по коже – холодная, безжизненная. Никакого тепла, никакого отклика. Метка не светилась, не пульсировала, не отзывалась на прикосновение.

Словно ночь была сном. Галлюцинацией.

– Нет, – прошептала я, и слово вырвалось разбитым. – Нет, это не... не может быть...

Я схватила одежду дрожащими руками, торопливо натянула на себя, не обращая внимания на то, что свитер вывернут наизнанку, что джинсы застёгнуты наспех и как попало. Спотыкаясь на собственных ногах, побежала к поселению – босая, не заботясь об острых камнях, впивающихся в ступни. Ноги горели от боли, но я не останавливалась – не могла остановиться, пока не найду его, пока не пойму, что происходит.

Поляна встретила меня пустотой.

Костёр догорал, оставляя только угли, тлеющие серым пеплом. Столы стояли пустые – тарелки убраны, скатерти сняты, как будто праздника и не было вовсе. Дома молчали: окна тёмные, двери закрыты. Никого – ни людей, ни смеха, ни той жизни, что кипела здесь вчера.

– РОВАН! – закричала я, и голос сорвался на крик, эхом отразился от домов, вернулся искажённым. – РОВАН, ГДЕ ТЫ?!

Дверь одного из домов открылась, и вышла Рианна – собранная, невозмутимая, в том же тёмном платье, с тем же холодным совершенством лица. Она посмотрела на меня, и в голубых глазах не было удивления, только понимание, смешанное с чем‑то похожим на сочувствие.

– Он ушёл, – сказала она просто.

Слова ударили, выбили воздух из лёгких.

– Что? – Я пошатнулась, ноги отказались держать, пришлось схватиться за ближайший столб. – Что значит "ушёл"? Куда?

Рианна подошла ближе – медленно, плавно, как подходят к раненому животному, готовому броситься прочь.

– В Подгорье. В свой Двор. Утром, на рассвете.

Она сделала паузу, и когда заговорила снова, голос стал мягче, почти сочувственным:

– Метки сняты, Мейв. Обе. Я сделала это ночью, пока вы спали. Старый ритуал, переданный через поколения. Ты свободна от связи с ним, он свободен от твоей метки. Как вы оба хотели.

Мир качнулся.

– Нет, – прошептала я, мотая головой. – Нет, это не... мы не хотели... я не просила...

– Просила, – перебила Рианна мягко, но непреклонно. – Вчера. Сказала, что хочешь снять метку, освободить его, вернуть себе контроль над собственной жизнью, не отравленной магией, навязывающей чувства.

Она положила руку на моё плечо – тёплая ладонь, успокаивающая, но я едва чувствовала прикосновение сквозь онемение, заполняющее тело и разум.

– Я выполнила твою просьбу. Дала то, что ты хотела. Свободу.

– Но он... – Голос сорвался, задрожал. – Он не попрощался. Не сказал, что уходит. Просто... исчез.

Я подняла руку, показывая тусклую, безжизненную метку на запястье.

– И что это?

Рианна посмотрела на запястье, и лицо смягчилось – почти с жалостью.

– О, дитя... Это его метка. Но видишь, как она потускнела? – Она провела пальцем над узором, не касаясь. – Метки фейри живут от чувств, что их питают. Когда я сняла твою магию, освободила его от принуждения... он почувствовал правду. И его собственная метка начала угасать. Потому что без твоей магии, навязывающей привязанность, он понял – ничего настоящего не было.

Она сжала мою руку.

– Она скоро исчезнет. Как только он окончательно отпустит то, что считал чувствами.

Она вздохнула – долго, и в звуке была старая усталость, понимание боли, которую она видела тысячу раз.

– Магия ушла, и он увидел правду. То, что без неё ничего не осталось. И решил, что лучше уйти, не объясняя, не делая больнее вам обоим прощанием, которое было бы... пустым.

Слова резали, как лезвия, медленно и методично разрубая на куски то, во что я начала верить. Что между нами было что‑то настоящее. Что ночь значила больше, чем просто секс. Что его слова – "я выбираю тебя" – не были ложью, навязанной магией. Что он выбрал меня, не метка, не магия – он сам.

Но если так, зачем уходить? Зачем исчезать без слова, без взгляда, без хотя бы попытки объяснить?

– Вот такие они, короли фейри, – сказала Рианна, и в голосе не было злорадства, только горькое понимание. – Гордые, эгоистичные. Как только получили то, что хотели, потеряли интерес. Метка была для него проблемой, обязательством. Освободился – и нет больше причин оставаться.

Она обняла меня – осторожно, по‑матерински, – и я не сопротивлялась, просто стояла, чувствуя, как холод заполняет грудь, расползается по конечностям, замораживает изнутри.

– Прости, дитя, – прошептала она. – Знаю, ты начала привязываться. Метка делала чувства такими реальными, такими сильными. Но это была иллюзия – красивая, убедительная, но всё же иллюзия.

Она отстранилась, взяла моё лицо в ладони, заставляя посмотреть в её глаза.

– Но теперь ты свободна. По‑настоящему свободна. Можешь выбирать сама, без магии, диктующей, кого хотеть, за кем следовать.

Свободна.

Слово эхом отдавалось в пустоте, где раньше жила связь. Я должна была чувствовать облегчение, радость, победу. Это ведь то, чего я хотела? Освободиться от него, от метки, от зависимости, которая пугала больше любой опасности? Так почему же внутри была только боль – острая, режущая, как осколки стекла, вонзающиеся в сердце с каждым вдохом?

– Где он? – выдавила я сквозь сжатое горло, отстраняясь от Рианны. – Где портал, через который он ушёл? Мне нужно... я должна поговорить с ним. Убедиться, что...

Что что? Что он действительно не чувствует ничего? Что всё было магией? Или что он трус, сбежавший, не дав мне шанса попрощаться?

– Мейв, – позвала Рианна мягко, но в голосе была сталь. – Не надо. Отпусти его. Он сделал выбор, вернулся в свой мир, к своим обязанностям, к своему трону.

Она шагнула ближе, и руки легли на мои плечи, удерживая, не давая броситься к лесу в безумном поиске портала, которого я не найду.

– Ты не нужна ему, дитя. Метка ушла, и он понял, что связывало его – не любовь, не выбор, а проклятие, от которого он, наконец, освободился.

Слова били, но я не отстранялась, не закрывала уши, просто слушала, позволяя правде – или тому, что Рианна называла правдой – проникнуть, осесть тяжестью в груди.

– Но у тебя есть мы, – продолжила она, и голос стал теплее. – Семья. Твоя настоящая семья. Те, кто поймёт тебя, примет, не потребует меняться, прятаться, притворяться кем‑то другим.

Слова были тёплыми, утешающими, правильными. Но они не доставали до той пустоты, что зияла в груди, не заполняли её, не облегчали боль.