– Могут, – перебила Рианна. – Если связь настоящая. Если любовь есть, а не только голод.

Она посмотрела на меня.

– Твой отец был человеком, Мейв. Я любила его. Но он испугался, когда узнал, что я беременна. Испугался того, кем станет ребёнок, и сбежал.

Голос не дрогнул, словно это была старая рана, давно зажившая, оставившая только шрам.

– Обычная история. Ничего сверхъестественного. Просто трусость.

Она развернулась.

– Идёмте. Дейрдре ждёт.

Я пошла, и Рован следовал за мной – молча. Но я чувствовала, как его хватка на моей руке ослабевает, как напряжение тает с каждым вдохом этого странного, тёплого воздуха.

Что‑то было не так.

Воздух здесь был слишком сладким. Свет – слишком мягким. Всё вокруг шептало: "Доверься. Расслабься. Здесь безопасно."

Но где‑то глубоко внутри, в той части меня, которая всё ещё помнила холод мёртвого мира и звериный оскал опасности, тихий голос предупреждал:

"Это неправильно."

***

– Где она? Где Дейрдре? Я хочу её видеть, – выдохнула я. – Немедленно.

Рианна указала на один из домов – ближайший к краю поляны, с верандой, увитой теми же светящимися цветами.

– Там, – сказала она, кивнув. – Иди. Она внутри.

Я не ждала больше ни секунды.

Взлетела на ступени веранды – не помня, как пересекла поляну, не помня шагов, только ощущение, что сердце колотится где‑то в горле, готовое выпрыгнуть, – и рука дёрнула за ручку двери так резко, что та распахнулась с треском, ударившись о стену.

Дейрдре сидела у окна.

В старом кресле с высокой резной спинкой, с чашкой в руках, из которой поднимался тонкий столб пара, вьющийся в воздухе. Свет из окна падал на её лицо – мягкий, золотистый, высвечивающий каждую морщинку, каждую прядь седины в тёмных волосах, каждую черту, которую я знала наизусть, любила больше всего на свете.

Когда дверь распахнулась, она обернулась.

– Мейв, – выдохнула она, и голос дрогнул, сломался на моём имени.

Чашка выпала из рук – словно пальцы разжались сами, не в силах больше держать что‑то такое незначительное. Керамика разбилась о каменный пол с громким звоном.

– Дитя моё. Наконец. Ты здесь.

Я сорвалась с места – через комнату, и рухнула в её объятия так сильно, что мы обе пошатнулись, едва удержали равновесие.

Руки обхватили меня – крепко, отчаянно, словно она боялась, что я исчезну, растворюсь в воздухе, если отпустит, – и я уткнулась лицом в её плечо, вдыхая запах, который был домом, безопасностью, всем, что я знала и любила: лаванда, смешанная с чем‑то древесным, с дымом от очага, с травами, которые она всегда носила в кармане платья.

Рыдания вырвались – такие сильные, такие отчаянные, накопленные за дни страха, неизвестности, отчаяния, что тело тряслось, не в силах больше удерживать внутри всё то, что я запирала, пряталась от самой себя.

– Я думала... думала, ты мертва, – выдавила я сквозь всхлипы, и слова тонули в ткани её платья, влажной теперь от моих слёз. – Думала, они убили тебя, тот зверь, та кровь, и я опоздала, не успела найти, не смогла помочь...

– Тсс, тсс, – шептала Дейрдре, и голос был таким мягким, таким знакомым, что новая волна слёз накатила, захлестнула с головой. – Всё хорошо, малышка. Я здесь. Жива. Невредима. И ты здесь. Теперь всё будет хорошо. Обещаю тебе.

Она качала меня – медленно, из стороны в сторону, как качают ребёнка, проснувшегося от кошмара, – и рука гладила мои короткие волосы, распутывала шёлковые пряди.

Я прижималась к ней, не в силах отпустить, и сердце билось так отчаянно, так быстро, что казалось, сейчас выпрыгнет, разорвёт грудь изнутри.

Позади раздались тяжёлые, осторожные шаги, словно шаги хищника, вторгающегося на чужую территорию. Вошёл Рован и остановился где‑то позади, но не подошёл ближе, давая нам пространство, момент, принадлежавший только нам.

Но я чувствовала его присутствие – как жар от огня, горящего за спиной, согревающего, но не обжигающего. Чувствовала его настороженность через метку, пульсирующую между нами золотой нитью, передающую эмоции, которые он не озвучивал: недоверие, подозрение, страх за меня.

И что‑то ещё – облегчение, может быть, что Дейрдре жива, что хоть одна угроза оказалась ложной.

– Ты пришла сюда добровольно? – спросил он наконец, и голос был жёстким, не терпящим лжи. – Никто не заставлял? Никакие чары, никакие угрозы?

Дейрдре подняла голову, встречая его взгляд, и я, всё ещё прижатая к её плечу, почувствовала, как её тело напряглось на мгновение, а потом расслабилось – полностью, словно она сбросила груз, который несла слишком долго.

– Добровольно, – ответила она, и в голосе была та спокойная уверенность, которую я слышала у неё редко. – Рианна моя сестра, сын Осеннего Двора. Моя кровь. У нас долгая история – были разногласия, обиды, годы, когда мы не говорили, избегали, боялись друг друга.

Она сделала паузу, и что‑то грустное промелькнуло в голубых глазах.

– Но она не враг. Не тот, кого нужно бояться. Не больше.

Рован не ответил, только смотрел – долго, изучающе, ища ложь, принуждение, магию, которая могла стоять за этими словами.

Но Дейрдре встретила его взгляд открыто, без страха, без того напряжения, которое я видела в ней всегда, когда речь заходила о Подгорье, о фейри, о магии темнее, чем её целительские травы и простые заклинания.

Наконец он кивнул – коротко, неохотно, но принимая её слова.

Дейрдре мягко отстранила меня, держа за плечи, и посмотрела в лицо – на мои заплаканные глаза, на мокрые щёки, на губы, дрожащие от сдерживаемых всхлипов.

– Нам нужно поговорить, – сказала она тихо. – О многом. О том, кто ты. Откуда пришла. Почему я сделала то, что сделала.

Голос дрогнул на последних словах.

– И почему, может быть, не стоило.

Она вытерла слезу с моей щеки большим пальцем – жест такой нежный, такой знакомый, что новая волна эмоций нахлынула, но я сдержалась, заставила себя дышать ровно.

– Но сначала садись. Отдохни. Выглядишь так, будто не спала неделю.

Она не ошибалась.

Я чувствовала усталость в каждой кости, в каждой мышце – тяжёлую, всепроникающую, словно кто‑то наполнил мои конечности свинцом.

Опустилась в кресло у камина, и мягкая подушка под спиной была благословением после дней сна на холодной земле, на жёстких камнях.

Дейрдре принесла ещё одну чашку – дымящуюся, пахнущую мёдом и чем‑то травяным, успокаивающим, – и я взяла её, согревая ладони о тёплую керамику.

Сделала глоток. Сладкое, с лёгкой горчинкой, согревающее изнутри, растекающееся по груди тёплой волной, размягчающее узлы напряжения.

Рован остался стоять у двери – спиной к стене, откуда видел всю комнату, все окна, все входы, – и не прикасался ни к еде, ни к питью, которые Дейрдре предложила ему.

Умно.

Если это ловушка, если в еде что‑то есть – он останется трезвым, сможет вытащить нас обоих.

Дейрдре села напротив меня, и руки легли на колени – открыто, спокойно.

– Рианна говорит правду, Мейв. Она твоя мать. Я украла тебя, когда тебе было пять лет. Забрала ночью, пока она спала, и сбежала в человеческий мир.

Она не отводила взгляда, не пыталась смягчить слова.

– Использовала магию, чтобы стереть твои воспоминания о первых годах. Создала легенду про автокатастрофу, про погибших родителей. Подделала документы. Солгала всем вокруг. И тебе.

Каждое слово падало, как удар хлыста, оставляя след.

– Зачем? – вырвалось хрипло, и кружка едва не выпала из дрожащих пальцев. – Если она моя мать, если ты её сестра, зачем красть меня? Зачем стирать память? Зачем лгать всю жизнь?

Дейрдре вздохнула – долго, устало, как вздыхают перед признанием, копившимся годами, – и пальцы сплелись на коленях так крепко, что костяшки побелели.

– Потому что не хотела, чтобы ты жила здесь, в этом кармане реальности, запертая между мирами, как птица в клетке, – начала она тихо, и каждое слово было взвешенным, продуманным. – Ты была такой любознательной, Мейв. Даже младенцем. Всё хотела трогать, изучать, тянулась к новому, к незнакомому. И я видела – этот мир был для тебя слишком мал.