Она посмотрела в окно, на поляну, на дома, на людей.

– Здесь безопасно. Здесь мирно. Но это ограниченность. Несколько десятков человек, одна поляна, один лес, одна жизнь. Ты бы задохнулась тут. Рано или поздно.

Голос стал мягче, почти нежным.

– Я не смогла иметь своих детей, Мейв. Богиня не дала мне этого дара. И когда Рианна родила тебя, ты стала мне дочерью. Не племянницей – дочерью. Я любила тебя так сильно, что не могла вынести мысли о том, что ты будешь здесь заперта.

Она повернулась ко мне, и в голубых глазах блестели слёзы.

– Хотела, чтобы ты увидела настоящий мир. Человеческий мир, огромный, полный возможностей. Чтобы ты училась, работала, встречала людей, путешествовала. Чтобы жила полной жизнью, а не существовала в изоляции.

Дейрдре провела рукой по лицу, стирая влагу.

Она взяла мои руки в свои.

– И не жалею, Мейв. Даже сейчас. Потому что ты выросла свободной.

Слова звучали правдиво. Искренне. С любовью, которую невозможно подделать.

Но что‑то внутри – тихий голос, становившийся всё тише с каждым глотком напитка, с каждым вдохом этого тёплого воздуха, – шептало: слишком красиво. Слишком идеально. Слишком удобно.

Но я не слушала.

Потому что хотела верить.

Хотела, чтобы Дейрдре была права. Чтобы она украла меня из любви, а не из чего‑то более тёмного.

– А Рианна? – спросила я. – Она простила тебя? За то, что ты сделала?

Дейрдре кивнула.

– Простила. Когда я пришла сюда, думала, она убьёт меня. Или хуже. Но она просто обняла. Сказала, что скучала. Что рада, что я жива.

Её голос надломился.

– Сказала, что понимает. Что, может быть, я поступила правильно. Дав тебе выбор, которого здесь у тебя бы не было.

Она встала.

– Но теперь выбор снова за тобой. Остаться. Узнать, кто ты на самом деле. Или уйти. Вернуться в человеческий мир, к жизни, которую знала.

Дейрдре посмотрела на меня, и в глазах была открытость.

– Я не держу тебя. Рианна не держит. Ты свободна, Мейв. Как всегда хотела.

Она двинулась к двери, но я окликнула её – резко, прежде чем успела подумать:

– Дейрдре, подожди.

Она остановилась на пороге, обернулась, и бровь приподнялась в немом вопросе.

Я сглотнула, собираясь с духом, и слова вырвались – не от ярости, не от обиды, просто от любопытства, давившего изнутри, требовавшего ответов, пока ещё был шанс их получить.

– Самайн, – сказала я тихо, но достаточно твёрдо, чтобы она услышала. – Та ночь. Ты знала, что я попаду в подгорье?

Дейрдре замерла, и что‑то мелькнуло в голубых глазах – вина, удивление, страх, – но исчезло так быстро, что я не успела разобрать.

– Знала, – ответила она просто, без колебаний, без попыток солгать или увильнуть. – В Самайн лианан ши всегда тянет к местам силы. Это инстинкт, древний, пробуждающийся в эту ночь, когда граница между мирами истончается. Я не могла остановить его, сколько бы ни пыталась.

Она сделала шаг ближе, и взгляд стал серьёзнее.

– И знала, что там могут быть фейри. Они празднуют в Самайн. Всегда празднуют. Это их священная ночь, как и наша.

Я смотрела на неё, переваривая слова, и внутри что‑то холодело, несмотря на тепло напитка, разливавшегося по телу.

– Значит, ты позволила мне пойти, – выдохнула я медленно. – Зная, что мы можем встретиться. Что может случиться... обряд. Метка. То, что случилось между нами.

Дейрдре кивнула, и на лице не было стыда, не было сожаления – только спокойствие человека, принявшего своё решение давно и не раскаивающегося.

– Позволила. Потому что знала – рано или поздно ты найдёшь путь в Подгорье, Мейв. С моей помощью или без неё. Твоя природа, твоя сущность тянули тебя туда с того момента, как ты достаточно повзрослела, чтобы чувствовать зов крови.

Она посмотрела на Рована.

– И лучше было, чтобы рядом оказался кто‑то сильный. Кто‑то, кто сможет защитить тебя от угроз, которые я не могла предвидеть, от врагов, охотящихся на таких, как мы.

Голос стал мягче.

– Он оказался... подходящим. Более чем подходящим.

Слова легли между нами, и я не знала, что чувствовать – обиду, что мной манипулировали, благодарность, что она думала наперёд, или предательство, что даже тот момент, казавшийся моим выбором, был на самом деле чьим‑то планом.

Но успокаивающий напиток делал всё мягче, размывал острые края эмоций, превращал ярость в лёгкое недовольство, страх – в любопытство.

– Понятно, – выдохнула я, и удивилась тому, как спокойно прозвучал мой голос.

Дейрдре коснулась моей руки – тепло, утешающе.

– Я делала то, что считала правильным, Мейв. Всегда. Даже если ошибалась. Даже если методы были... спорными.

Я кивнула, и это был ответ, прощение, принятие – всё сразу, потому что, несмотря ни на что, она любила меня, заботилась обо мне, жертвовала ради меня.

– Знаю.

И это была правда.

Дейрдре вышла, оставляя меня с Рованом, всё ещё стоявшим у двери, молчаливым, но менее напряжённым, чем был.

Я посмотрела на него, и наши взгляды встретились.

– Ты веришь ей? – спросила я тихо.

Рован молчал долго, и по лицу невозможно было прочесть, что он думал, что чувствовал, но по связи я ощущала – борьбу, ожесточённую, внутреннюю, как война между инстинктом и разумом.

Наконец он выдохнул – тяжело, словно слова вырывались против воли, – и сел рядом со мной. Руки легли на колени, пальцы напряглись.

– Не знаю, – признал он, и голос был хриплым. – Может, они говорят правду. Может, действительно их мир не такой ужасный, каким его описывают в книгах, в легендах, передаваемых из поколения в поколение при дворах.

Он провёл рукой по лицу – жест усталый, слишком человечный для того, кто всегда держался непробиваемо.

– Я и народ Подгорья давно не встречали лианан ши. Сотни лет, может, больше. Их уничтожали – методично, безжалостно, устраивали охоты, выжигали поселения. Были гонения, не прекращавшиеся, пока почти все не исчезли, не спрятались так глубоко, что даже следа не осталось.

Он посмотрел в окно, на мужчин, смеявшихся у костра, на пары, державшиеся за руки.

– И я понимаю, почему это происходило. Не только из‑за моих людей, которые становились безвольными марионетками, превращались в пустые оболочки, существовавшие только ради того, чтобы служить, питать, умирать медленно и мучительно.

Голос стал тише, жёстче, и в нём прозвучало что‑то болезненное.

– Я понимаю это из‑за себя. Из‑за того, что чувствую каждый день с тех пор, как ты поставила на мне эту метку.

Он повернулся ко мне, и в янтарных глазах было что‑то сырое, незащищённое, прятавшееся до этого момента.

– Ты внутри меня, Мейв. Постоянно. Твои эмоции, твои желания, твой страх, твоя радость – я чувствую всё, словно это моё собственное. И иногда не могу отличить, где кончаются твои чувства и начинаются мои.

Рука легла на грудь, где под кожей пульсировала метка.

– Это пугает. Потому что я привык контролировать себя. Свои эмоции. Свои решения. А теперь... теперь не знаю, мои ли это решения. Или твои, просочившиеся сквозь связь, заставляющие меня хотеть того, чего не хотел бы сам.

Он замолчал, и тишина была тяжёлой, звенящей.

– Когда вижу тебя в опасности, – продолжил он, – что‑то внутри взрывается. Ярость. Страх. Отчаяние. Настолько сильные, что не могу думать ни о чём, кроме как защитить тебя, спасти, даже если это будет стоить мне жизни. И не знаю – это я хочу защитить тебя? Или метка заставляет хотеть?

Он посмотрел на меня, и в глазах была мольба.

– Когда ты рядом, мир имеет смысл. Когда ты далеко – всё теряет цвет, словно кто‑то выпил жизнь из реальности. И я не знаю – это любовь? Или проклятие, наложенное на меня той ночью, когда ты не понимала, что делала?

Слова ударили, и я не могла дышать, не могла ответить, потому что не знала ответа.

Не знала, что правда – его чувства или магия, связывавшая нас.

– Поэтому я понимаю, – закончил он тихо, – почему лианан ши уничтожали. Потому что никто не хочет терять себя. Даже ради того, кто... ради того, кто важен.