Намылила волосы – мыло пахло лавандой, таким знакомым, таким домашним, что слёзы жгли глаза. Смыла пену, и вода потемнела от грязи. Потёрла кожу – руки, шею, плечи, живот, ноги – смывая слои пыли, пота, крови.

С каждым движением мир становился реальнее. Я возвращалась в своё тело, в свою жизнь, в реальность, которая была моей.

Когда закончила, вода была серо‑розовой, но я чувствовала себя... чище. Не только снаружи. Внутри тоже.

– Я закончила, – сказала я тихо.

Рован не шевелился.

Я потянулась за полотенцем – большим, мягким, пахнущим солнцем и свежестью – обернулась, вытираясь.

Когда ступила из ванны, ноги предательски подкосились.

Я схватилась за край раковины, удерживая равновесие, но мир поплыл перед глазами. Силы, что давала горячая вода, испарились, оставив только истощение.

– Рован... – позвала я слабо, голос дрогнул.

Он развернулся мгновенно – забыв об обещании не смотреть, забыв обо всём, кроме тревоги в моём голосе.

И застыл.

Взгляд метнулся к моему лицу, потом скользнул ниже – туда, где полотенце прикрывало грудь и бёдра, но оставляло открытыми плечи, руки, ноги.

Синяки. Царапины. Порезы. Кровоподтёки, расцветающие по коже всеми оттенками фиолетового и жёлтого.

Карта того, через что я прошла.

– Мейв, – позвал он тихо, шагнул ближе. – Позволь мне помочь. Некоторые из твоих ран выглядят... плохо.

Я инстинктивно попятилась.

– Я в порядке.

– Нет, не в порядке. – Он шагнул ещё ближе, между нами остались считанные дюймы. – Позволь мне обработать раны. У твоей тётки наверняка есть целительные мази.

Я колебалась, прижимая полотенце к груди сильнее.

Доверие. Снова этот выбор. Снова необходимость положиться на него.

– Ладно, – выдохнула я наконец. – Но быстро. Мне нужно одеться и идти искать Дейрдре.

Рован кивнул и двинулся к полкам, где стояли склянки, банки, пузырьки с травами.

Я наблюдала, как он изучает каждую – нюхает, смотрит на свет, читает надписи на этикетках – и движения были удивительно нежными для рук, способных убивать.

Наконец он взял небольшую банку с зеленоватой мазью, пахнущей мятой и чем‑то горьким.

– Это подойдёт, – сказал он, возвращаясь. – Окопник и тысячелистник. Ускорит заживление.

Он опустился на корточки передо мной – и впервые за всё время я поняла, насколько он огромен. Даже сидя на корточках, он почти достигал моего роста. Широкие плечи заслоняли половину комнаты.

Открыл банку, зачерпнул мазь двумя пальцами.

– Дай мне руку.

Я медленно протянула левую – ту, что была хуже всего. Запястье опухло, кожа содрана в нескольких местах, тёмные кровоподтёки расползлись почти до локтя.

Его пальцы обхватили мою руку – осторожно, бережно, будто она была из хрупкого стекла – и начали наносить мазь.

Прикосновения были удивительно нежными. Медленные круговые движения, лёгкое давление, избегающее самых болезненных мест. Мазь была прохладной, с лёгким покалыванием, которое постепенно переходило в тепло.

Я смотрела на его склонённую голову – медные волосы падали на лоб, скрывали взгляд. На крепкие пальцы, работающие с такой концентрацией, будто это было самым важным делом в мире.

Король фейри, который обрабатывает раны почти смертной девушке.

Абсурд. Полнейший абсурд.

Но в этом была странная интимность. Не сексуальная – хотя голод внутри шевелился, напоминая о себе тихим пульсом. Другая. Глубже. Опаснее.

Забота.

– Другую руку, – попросил он, закончив с первой.

Я протянула правую, и он повторил процесс – та же осторожность, та же концентрация.

– Плечо, – сказал он затем. – То, что я вывихнул. Покажи.

Я повернулась к нему боком, опустила край полотенца, обнажая плечо.

Синяк расцвёл тёмно‑фиолетовым пятном с жёлтыми краями – отпечаток его пальцев, когда он держал меня, вытаскивая из бездны.

Рован замер, глядя на него, и что‑то болезненное мелькнуло в его взгляде.

– Прости, – прошептал он. – Мне пришлось. Но я не хотел...

– Знаю, – перебила я тихо. – Ты спас мне жизнь. Немного синяков – это ничто.

Он не ответил. Просто начал наносить мазь – ещё нежнее, ещё осторожнее, будто боялся причинить боль.

Пальцы скользили по коже – медленно, описывая круги, массируя мышцу под синяком. И каждое прикосновение было пыткой. Не от боли. От того, как тело откликалось.

Кожа вспыхивала под его пальцами. Дыхание сбивалось. Между бёдер тяжело пульсировало.

Голод.

Он просыпался с каждым прикосновением, потягивался, требовал внимания.

Я сжала зубы, заставляя себя не шевелиться, не показывать, что чувствую.

Но Рован знал.

Я видела это по тому, как напряглись его плечи, как дыхание стало глубже, как замедлились движения, стали более намеренными, более осознанными.

Пальцы закончили с плечом и скользнули ниже – к ключице, где виднелась ещё одна царапина.

Медленно. Так медленно, что у меня перехватило дыхание.

Нанёс мазь, растёр, и большой палец провёл по краю полотенца – не под него, просто по самому краю, где ткань встречалась с кожей.

– Рован, – прошептала я предупреждающе, голос дрогнул.

Он остановился. Поднял взгляд.

И то, что я увидела в янтарных глазах, заставило сердце биться быстрее.

Голод. Такой же, как мой. Зеркальное отражение.

Мы смотрели друг на друга, и воздух между нами сгустился, наполнился чем‑то тяжёлым, электризующим, готовым взорваться от одного неверного движения.

– Нам нужно... – начала я, но голос застрял в горле.

– Что нам нужно? – спросил он тихо, опасно тихо, голова склонилась набок. – Остановиться?

Пальцы легли на мою талию поверх полотенца – не сжимая, просто лежали там, тёплые и тяжёлые.

– Или продолжить?

Дыхание перехватило.

Я знала, что должна сказать. Знала, что правильно.

Остановиться. Отстраниться. Поставить границу между нами.

Но слова не шли.

Потому что я хотела продолжения. Отчаянно. Безумно.

Хотела его рук на своей коже. Его губ на своих. Хотела напиться его силой, утолить голод, что грыз изнутри.

Хотела его.

Весь лёд, накопленный за годы, вся холодность, которой я так гордилась, вся броня, что выстраивала вокруг сердца – всё это растаяло под его взглядом.

И осталась только правда.

Голая. Страшная. Неотвратимая.

Я хотела Рована. Не как средство выживания. Не как защиту. Не как источник силы.

Хотела его. Просто его.

– Мейв, – позвал он тихо, в голосе зазвучала мольба.

Я смотрела в его взгляд – янтарный, горящий, полный того же отчаянного желания – и что‑то внутри меня разрывалось на части.

Одна часть кричала: да, да, к чёрту всё, просто поцелуй его.

Другая шептала холодным, трезвым голосом: не сейчас, не так, не когда ты даже стоять не можешь.

Хотела. Боги и все звёзды на небе, как же я хотела.

Хотела его губ на моих. Его рук, которые удержат меня, когда мир рушится. Хотела утонуть в нём, забыться, перестать думать хоть на мгновение.

Но если я позволю этому случиться сейчас – когда я истощена, напугана, когда тётя Дейрдре пропала, когда я даже не понимаю, что со мной происходит – то это будет не выбор.

Это будет побег.

А я обещала себе больше не бегать.

Дрожащей рукой – предательски дрожащей, выдающей всё, что я пыталась скрыть – я протянулась и взяла банку с мазью из его пальцев.

Наши руки соприкоснулись на мгновение. И между ними пробежала искра – от кончиков пальцев вверх по руке, взорвалась где‑то в груди, заставила вздрогнуть.

Рован тоже дёрнулся – почти незаметно, но я видела. Видела, как расширились зрачки, как перехватило дыхание.

Связь. Эта проклятая, благословенная связь между нами.

– Дальше я сама справлюсь, – сказала я, голос прозвучал слабее, тише, чем мне хотелось. – Спасибо.

Слово повисло между нами – такое обыденное, такое человеческое в этом водовороте магии и желания.

Спасибо.