За то, что остался. За то, что помог. За то, что не настаивал, когда я падала.

За то, что был здесь, даже когда я не хотела, чтобы он был.

Рован замер, глядя на меня с таким непониманием, будто я только что ударила его.

– Мейв...

– Времени нет, – перебила я, заставляя голос звучать твёрже, увереннее. – Нам нужно найти Дейрдре. Я не могу... мы не можем сейчас...

Слова застревали, путались на языке, отказывались складываться в связные предложения.

Как объяснить? Как сказать, что я хочу его, но не могу позволить себе хотеть? Что если я сдамся сейчас, то потеряю последние остатки контроля над собственной жизнью?

Я сглотнула, прижимая банку к груди так сильно, что края впились в рёбра сквозь полотенце.

– Ты, кстати, тоже можешь освежиться, – выпалила я, кивая на ванну за его спиной. – Тут нет ничего из железа. Современная сантехника – это нержавеющая сталь, медные сплавы, хром. Железа в чистом виде не используют уже лет сто. Так что ванная тебя не убьёт.

Зачем я это говорю? Зачем болтаю о сантехнике, когда между нами всё ещё пульсирует это электричество, когда воздух густой от невысказанного?

Потому что если я не буду говорить о чём‑то обыденном, то сорвусь. Шагну к нему. Позволю случиться тому, что не должно.

Рован моргнул – один раз, медленно – будто пытался понять, в каком мире я только что предложила ему принять ванну.

– Ты предлагаешь мне...

– Помыться, – закончила я быстро. – Пока я поищу нам одежду. В шкафу тёти должно быть что‑то подходящее. Может, старые вещи её покойного мужа...

Голос дрогнул на слове "покойного". Дядя Шон умер тридцать лет назад от рака. Тётя так и не вышла замуж повторно.

Пожалуйста, пусть с ней всё будет в порядке.

– В любом случае, что‑нибудь найду, – продолжила я, заставляя себя не думать о худшем. – Тебе нужно смыть... всё это.

Я мотнула головой в сторону его груди, где всё ещё виднелись пятна крови – моей или его, не знаю. Пыль. Грязь с того мира, где нас обоих чуть не поглотила тьма.

Рован продолжал смотреть на меня с таким выражением, будто я была загадкой, которую он никак не мог разгадать.

– Мейв, я не могу просто...

– И не переживай, – перебила я, слова полились быстрее, отчаяннее. – Больше сбегать я не намерена. Даю слово. Обещаю. Клянусь... чем угодно, чем ты хочешь, чтобы я поклялась. Я не сбегу. Я буду здесь, когда ты выйдешь.

Почему так важно, чтобы он поверил? Почему его доверие вдруг стало иметь значение?

Не знаю.

Знаю только, что вид сомнения в его взгляде причинял боль – острую, неожиданную, как удар ножом под рёбра.

Я попыталась встать ровнее, перенести вес с одной ноги на другую, и мир качнулся.

Ноги всё ещё были ватными. Силы, которые дала горячая вода и его присутствие, испарялись, оставляя только истощение.

Я вновь схватилась за край раковины свободной рукой, удерживая равновесие.

Рован шагнул вперёд мгновенно – инстинкт, рефлекс – протягивая руки, чтобы поймать, удержать, не дать упасть.

– Мейв, позволь я...

Я подняла ладонь между нами – резко и решительно.

Стоп.

Он замер как вкопанный, руки зависли в воздухе в дюйме от моих плеч.

Что‑то болезненное мелькнуло в его взгляде – отвержение, непонимание, обида – но под этим скрывалось что‑то более глубокое.

Страх.

Страх, что я снова от него отгораживаюсь. Что он снова теряет ту хрупкую связь, что начала выстраиваться между нами.

Но это было не отвержение.

– До своей комнаты я в состоянии дойти, – сказала я тихо, но твёрдо, встречая его взгляд. – Пожалуйста, Рован... научись уважать мои границы.

Слова легли между нами тяжестью камня, брошенного в тихую воду.

Круги расходились. Менялось что‑то невидимое, но важное.

Я не просила его доверять мне – хотя и это тоже.

Я просила его увидеть меня. Услышать меня. Признать, что у меня есть право сказать "нет", даже ему, даже когда моё тело кричало "да".

Право выбирать, когда принять помощь, а когда отказаться.

Право быть слабой, но не позволять заботиться – потому что иногда забота была тяжелее, чем одиночество.

Рован смотрел на меня долго – так долго, что я начала думать, он не поймёт, не примет, будет настаивать.

Пальцы всё ещё зависли в воздухе, дрожали от напряжения – всё его тело кричало о желании прикоснуться, помочь, защитить.

Но он боролся с этим. Я видела борьбу в его взгляде – инстинкт против разума, потребность защищать против необходимости отпустить.

Наконец – через вечность или через секунду, не знаю – он медленно опустил руки.

Пальцы сжались в кулаки по бокам. Челюсть напряглась. Но он отступил на шаг.

Один шаг назад.

Давая мне пространство.

– Хорошо, – произнёс он хрипло. – Но если почувствуешь слабость – зови. Я услышу.

Я кивнула, сжимая банку с мазью сильнее.

– Услышишь, – согласилась я тихо.

Мы стояли так ещё мгновение – он у двери в ванную, я у раковины, между нами всего несколько футов, но будто пропасть.

Потом я развернулась и, держась одной рукой за стену, медленно двинулась к двери.

Каждый шаг давался с трудом. Ноги дрожали, грозя подкоситься в любой момент, но я заставляла себя идти ровно, не показывать слабости.

Гордость. Глупая, упрямая гордость.

Но в этот момент она была единственным, что у меня оставалось.

Я дошла до двери, толкнула её и вышла в коридор, не оглядываясь.

Но чувствовала его взгляд на своей спине – тяжёлый, пристальный, полный невысказанного.

***

Моя комната встретила меня тишиной и запахом лаванды – Дейрдре всегда клала сушёные веточки в шкаф, чтобы одежда пахла свежестью.

Я толкнула дверь и замерла на пороге. Сколько прошло времени?

После Самайна время потеряло смысл. Сначала Подгорье, потом мёртвый лес, потом всё остальное.

Казалось, прошла целая жизнь.

Ничего не изменилось – кровать аккуратно застелена, на тумбочке рамка с фотографией: я и Дейрдре на берегу моря, обе улыбаемся. Шкаф у стены. Окно с белыми занавесками, пропускающими дневной свет.

Мой старый дом. Моя комната. Моя жизнь.

Которая теперь казалась такой далёкой, будто принадлежала другому человеку.

Я прошла к шкафу и принялась рыться в одежде. Джинсы – старые, потёртые, но целые. Свитер – тёмно‑серый, мягкий, вязаный. Нижнее бельё. Носки.

Бросила полотенце и оделась быстро, механически, не давая себе думать. Джинсы сидели свободнее – я похудела. Свитер висел мешком на плечах, но было тепло, и этого достаточно.

Нашла кроссовки на дне шкафа, надела, зашнуровала.

Подошла к зеркалу над комодом. Посмотрела на своё отражение.

Бледное лицо. Тёмные круги под глазами. Короткие влажные волосы торчат в разные стороны. Потрескавшиеся губы. На шее синяк – там, где я ударилась, падая.

Я выглядела... изменённой.

Не просто усталой или напуганной. Другой. Будто что‑то внутри сломалось и срослось неправильно, под другим углом.

Может, так и было.

Я отвернулась от зеркала и вышла в коридор.

Внизу всё ещё шумела вода – Рован мылся. Я прислушалась, но слышала только шум душа.

Хорошо. Значит, не упал в обморок и не провалился в портал случайно.

Одежда.

Ему нужна одежда.

Я подошла к узкой лестнице в конце коридора – той, что вела на чердак, где Дейрдре хранила старые вещи. Вещи дяди Шона. Она так и не смогла от них избавиться, даже спустя тридцать лет после его смерти.

Поднялась по скрипучим ступеням, толкнула дверь, и чердак встретил меня полумраком и запахом старого дерева.

Пыль танцевала в полоске света от маленького слухового окна. Сундуки, коробки, старая мебель под тканью.

Я нашла нужный сундук – большой, дубовый, с медными петлями. Открыла.

Одежда. Аккуратно сложенная, пахнущая лавандой и временем.

Рубашки. Штаны. Свитера.

Я выбрала простое – белую льняную рубашку, тёмно‑синие штаны. Нашла ремень. Носки. Ботинки – кожаные, потёртые, но целые.