Портал?

Надежда вспыхнула в груди – острая, почти болезненная, такая яркая на фоне отчаяния, что на секунду перехватило дыхание.

Может, это он. Может, это выход. Может, я не умру здесь.

Или может, это просто мираж. Обман. Ещё один способ этого мира сломать меня окончательно.

Не важно.

Я пойду туда.

Потому что других вариантов у меня, к чёрту, нет.

Я начала спускаться с холма, держась за камни, стараясь не поскользнуться, не упасть, не сломать ногу и не убить себя раньше, чем это сделает голод или что‑то ещё.

К тому времени, как я добралась до подножия холма, серость вокруг стала темнее.

День – если здесь вообще можно было назвать это днём – клонился к концу.

А я всё ещё была в лесу, далеко от того блеска, который видела с вершины.

Надо идти быстрее.

Но тело отказывалось слушаться. Ноги волочились, словно налитые свинцом. Каждый шаг требовал усилия, которого почти не оставалось. Голова кружилась. Голод перестал быть просто болью – он превратился в слабость, которая разливалась по телу, делая мышцы ватными, мысли вязкими. Но я не собиралась сдаваться.

Ещё нет.

Даже если тело требовало лечь прямо здесь, на холодных камнях, и просто... перестать бороться.

***

Звук пришёл неожиданно.

Шорох слева, между деревьями – лёгкий, почти незаметный, но достаточно отчётливый, чтобы заставить меня замереть на полушаге. Я медленно повернула голову в ту сторону, сжимая ветку обеими руками.

Ничего. Только деревья, камни и серая мгла, расползающаяся между стволами.

Показалось. Просто ветер.

Хотя ветра здесь не было. Никогда.

Я сделала ещё шаг, стараясь дышать тихо, и прислушалась к тишине, которая вдруг показалась слишком плотной, слишком настороженной.

Шорох повторился, на этот раз ближе, и почти сразу же откликнулся ещё один – с другой стороны, справа.

Мурашки побежали по спине, и я медленно, очень медленно развернулась, прижимаясь спиной к ближайшему дереву, и подняла ветку, чувствуя, как сердце начинает колотиться где‑то в горле.

Не одно. Их несколько, и они меня окружают.

Тишина затянулась – долгая, тягучая, звенящая от напряжения, – а потом из‑за дерева слева медленно, почти осторожно вышло что‑то, от чего желудок сжался от отвращения и страха.

Это было похоже на собаку, если собаку пытали, морили голодом и потом оживили, забыв вернуть половину плоти. Худое настолько, что под серой, облезлой шкурой проступали рёбра, позвоночник, каждая кость. Лапы длинные и тонкие, словно готовые сломаться при первом же шаге, но при этом жилистые, с выступающими сухожилиями. Голова была слишком большой для тела, с вытянутой мордой, из которой торчали кривые жёлтые клыки.

Но самыми страшными были глаза – белёсые, мутные, без зрачков, и всё же оно смотрело прямо на меня.

Я сглотнула, чувствуя, как во рту пересохло, и сжала ветку сильнее, пытаясь унять дрожь в руках.

Что это, к чёрту, такое?

Существо шагнуло вперёд медленно и осторожно, словно проверяя, жива я или мертва, и его голова склонилась набок, а из глубины груди донеслось низкое, утробное рычание.

А потом из‑за дерева справа вышло второе, такое же худое, такое же уродливое, такое же голодное, и ещё одно появилось сзади.

Я обвела их всех взглядом и поняла, что я в окружении и у меня нет ни единого шанса против троих.

Холод сковал грудь, но я заставила себя дышать ровно и не показывать страх, потому что они чуют его, все хищники чуют.

– Пошли прочь, чёртовы твари, – крикнула я хриплым, сорванным, но твёрдым голосом.

Существо слева склонило голову ещё сильнее, словно пытаясь понять, откуда исходит звук, а потом его пасть распахнулась слишком широко, челюсть буквально разъехалась, обнажив ряды кривых, острых зубов, испачканных чем‑то тёмным. Из горла вырвался низкий и голодный хрип, полный такого первобытного хищного желания, что волосы на затылке встали дыбом, и остальные твари подхватили это рычание, окружая меня со всех сторон.

Я подняла ветку выше, чувствуя, как руки дрожат, и попыталась оценить свои шансы, хотя прекрасно понимала, что их нет.

Никаких. У меня нет ни единого шанса против троих.

Но я не собиралась сдаваться без боя, и если умру, то хоть с веткой в руках и их кровью на зубах.

Существа начали сжимать кольцо медленно, методично, не спеша, словно зная, что добыча уже их и можно растянуть удовольствие. Они играли со мной, смаковали страх, который, наверное, исходил от меня волнами, несмотря на все попытки держаться.

А потом то, что было слева, сорвалось с места молниеносно, быстрее, чем я ожидала.

Я взмахнула веткой изо всех сил, и она встретилась с мордой твари с глухим, мясистым хрустом, который отдался в руках. Существо взвизгнуло высоко и пронзительно, отлетело в сторону, но тут же вскочило на лапы, тряхнуло головой и снова оскалилось.

И в этот момент остальные ринулись вперёд.

Одновременно.

Со всех сторон.

Чёрт…

Я размахивала веткой, била наугад, чувствуя, как что‑то острое царапает икру, впивается в бедро, рвёт ткань туники на плече. Боль вспыхнула острая, жгучая, множественная, и я закричала от ярости, от отказа умирать вот так, разорванной этими тварями в мёртвом лесу.

Ветка встретилась с чем‑то твёрдым, и я вновь услышала треск и вой, но их было слишком много, слишком много, и они продолжали наваливаться, царапать, кусать.

Четвёртая вышла из‑за дерева справа.

Потом пятая.

Я не видела, сколько их всего, только чувствовала, как кольцо сжимается, как клыки готовятся меня убить. И в этот момент, душащего отчаяния, раздалось рычание – другое, низкое и гортанное, полное такой ярости и мощи, что воздух, казалось, задрожал от звука.

Твари разом замерли, отпустили меня и развернулись в сторону звука, и я увидела, как шерсть на их хребтах встаёт дыбом.

И тогда из‑за деревьев вышел медношёрстый зверь, и сердце моё ухнуло куда‑то вниз.

Тот самый зверь из Старого леса. Огромный, с золотыми глазами, которого послал за мной Рован, который преследовал меня, когда я прыгала в портал.

Из‑за которого я здесь.

Он остановился на краю поляны, и его золотые глаза – те самые, горящие и слишком разумные – впились в меня. Одно мгновение, всего одно, но я почувствовала этот взгляд всей кожей, как прикосновение, и что‑то внутри сжалось от смеси ярости, страха и чего‑то ещё, чему я не хотела давать имя.

А потом он ринулся вперёд прямо на тварей.

Первая даже не успела отпрыгнуть, потому что зверь сбил её с ног одним ударом массивной лапы, придавил к земле, и я услышала хруст костей и визг, оборвавшийся на полуслове, когда клыки сомкнулись на горле. Рывок, короткий и жестокий, и голова твари болталась под неестественным углом, а кровь брызнула чёрным фонтаном, залила камни и рыжую шерсть зверя, который отбросил труп в сторону, словно тряпку.

Вторая тварь попыталась убежать, но зверь настиг её в два прыжка, каждый из которых сопровождался глухим ударом лап о землю. Он вцепился ей в хребет, встряхнул один раз, и я услышала треск позвоночника, раскалывающегося, как сухая ветка.

Остальные твари развернулась и побежала в лес, визжа от ужаса, и на этот раз зверь не погнался. Просто остановился посреди поляны, тяжело дыша, а из приоткрытой пасти капала кровь, чёрная и густая, пропитывающая землю под его лапами.

Тишина вернулась, и я стояла, прижавшись спиной к дереву, сжимая ветку дрожащими руками, чувствуя, как внутри бурлит коктейль из страха, ярости, облегчения.

Он спас меня. Или просто убрал конкурентов? А теперь что?

Зверь сделал шаг вперёд, и мышцы под рыжей шерстью, испещрённой старыми шрамами, перекатились мощно и смертоносно, а кровь продолжала стекать с клыков.

Я сжала ветку сильнее, хотя прекрасно понимала, что против него она бесполезна.

– Стой, не подходи, – прохрипела я, и голос предательски задрожал.

Он не остановился.

Словно не слышал, словно мой голос был просто ещё одним звуком в этом мёртвом лесу, не заслуживающим внимания. Глаза горели – не золотом больше, а алым, тлеющие угли, в которых не было ни капли разумности, только голод, ярость, инстинкт.