Зверь присел, мышцы напряглись под окровавленной шерстью, и я поняла, что он прыгнет, за секунду до того, как он это сделал.

Одним прыжком он преодолел расстояние между нами – молниеносно, так быстро, что я даже не успела отпрянуть, только прижалась спиной к дереву ещё плотнее.

Он навис надо мной.

Огромный, окровавленный, пахнущий смертью и чем‑то диким, первобытным. Передние лапы оперлись о ствол по обе стороны от моей головы, когти вонзились в кору, и я оказалась в клетке из мышц, шерсти и клыков.

Рычание шло низкое, вибрирующее, прямо над моим лицом.

Я не дышала. Не шевелилась. Только смотрела в алые глаза, которые смотрели в ответ.

Я умру.

Сейчас.

Добил тварей – теперь моя очередь.

Ноги подкосились, и я начала сползать вниз по стволу, медленно, неконтролируемо, пока не оказалась на земле, сидя, прижавшись спиной к дереву, а зверь склонился следом, не давая уйти, не давая даже думать о побеге.

Морда опустилась ближе, ближе, пока горячее дыхание не обожгло лицо, и я закрыла глаза, сжалась, ожидая боли.

А потом холодный нос коснулся моей шеи. И что‑то тёплое и влажное провелось по коже.

Один раз.

Язык.

Медленно, от ключицы до подбородка, и прикосновение было таким неожиданно мягким, что я застыла, не понимая, что происходит.

Зверь отстранился, поднял голову, и алое свечение в глазах начало медленно гаснуть, уступая место золоту.

Разумность вернулась – я видела, как она просыпается, как дикость отступает.

А потом он зарычал прямо мне в лицо.

Громко, яростно, так близко, что горячее дыхание обожгло кожу, а звук ударил в уши, оглушил, заставил сжаться всем телом.

Не угроза.

Ярость.

Чистая, неразбавленная ярость – не на меня как на добычу, а на меня как на... что? Я не понимала.

Рычание не стихало, только усиливалось, становилось громче, злее, и я видела, как клыки оскалены, как шерсть на загривке встала дыбом, как всё его огромное тело вибрирует от этого звука.

Что я сделала?

Почему он рычит?

Он сейчас убьёт меня!

Я закрыла лицо руками, пытаясь хоть как‑то защититься, но рычание продолжалось – долго, слишком долго, – заполняло голову, не давало думать, не давало дышать.

Остановись.

Пожалуйста, остановись.

Но он не останавливался.

Не просто не останавливался – усиливался.

С каждым разом рык становился мощнее, яростнее, раскатывался громом по мёртвому лесу, словно он обвинял меня во всех грехах этого мира, словно я была виновата в том, что мы оба застряли здесь. Словно имел полное право рычать на меня, пока я не сломаюсь окончательно, пока не сдамся.

И что‑то внутри меня взорвалось.

Ярость.

Чистая, белая, такая жгучая, что на секунду затмила всё остальное – боль, страх, истощение.

Он всё ещё стоял надо мной, огромный и окровавленный, но рычание наконец стихло, и в золотых глазах читалось что‑то, чего я не могла – не хотела – понимать.

Мне было всё равно.

– ХВАТИТ!

Крик вырвался из груди с такой силой, что горло взорвалось болью, голос сорвался, охрип, но я орала, потому что если не выпущу это сейчас – взорвусь изнутри.

Зверь дёрнулся, словно от удара, его глаза прищурились.

– Хватит на меня рычать! – Слова рвались наружу, горячие и неконтролируемые. – Хватит пугать! Хватит смотреть на меня так, словно я во всём виновата! Я устала! Слышишь?! УСТАЛА!

Я оттолкнулась от дерева и встала – ноги дрожали, подкашивались, но я встала, потому что не собиралась орать на него, сидя на земле как побитая собака.

– Ты хочешь меня убить?! – Я шагнула вперёд, и зверь – зверь размером с медведя – отступил на шаг. – Тогда убивай! Давай! Чего ты ждёшь?! Разорви меня! Сожри! Закончи то, что начал!

Руки сжались в кулаки, готовые колотить.

Зверь застыл, глядя на меня широко раскрытыми золотыми глазами, и в них мелькнуло что‑то – удивление? шок? – но я не остановилась, не дала себе остановиться.

– Ты сам виноват! – Я шагнула ещё ближе, и он снова отступил. – ТЫ! Ты прыгнул в портал! Ты врезался в меня своим неповоротливым телом и сбил с курса!

Слёзы жгли глаза, но я не давала им пролиться, только смотрела на зверя, чувствуя, как ярость, боль и что‑то ещё – что‑то отчаянное и сломанное – кипит в груди.

– Портал и так был нестабильным! – Голос дрожал, но я продолжала. – Он трещал! Разваливался на части! А ты влез! Прыгнул следом, и теперь мы оба здесь! В этой мёртвой дыре!

Я сделала ещё шаг, и зверь отступил снова, уши прижаты к голове, но глаза – эти чёртовы золотые глаза – не отрывались от моих.

– И ты ещё рычишь на меня?! – Смех вырвался истерический, надломленный. – Серьёзно?!

Я остановилась в шаге от него, задрала голову.

– Так что если хочешь кого‑то винить, – прошипела я сквозь сжатые зубы, – вини себя. Я не просила тебя прыгать за мной. Не просила спасать. Не просила ничего!

Голос сорвался окончательно, охрип, задрожал на грани рыдания, и я замолчала, тяжело дыша, чувствуя, как ноги начинают дрожать от усталости, как слёзы всё‑таки прорываются.

Мы смотрели друг на друга.

Секунда растянулась в вечность – я и зверь, человек и чудовище, два существа, застрявшие в мёртвом мире.

Каждый инстинкт кричал: отведи глаза, не смотри на хищника, он убьёт тебя.

Но я не отвела.

Потому что если умру – то не как трус, а глядя ему прямо в глаза.

Пусть видит, кого убивает. Пусть запомнит.

Зверь не шевелился. Только смотрел, и в золотых глазах мелькало столько всего – вина, ярость, что‑то ещё, – что на секунду я забыла дышать.

А потом он резко дёрнул головой, в последний раз оскалился – клыки всё ещё были испачканы чёрной кровью – и фыркнул.

Громко. Недовольно. Словно я была проблемой.

И это – этот чёртов фырк – сломало последнюю ниточку.

Ноги подкосились. Просто сдались – адреналин схлынул разом, оставив только пустоту, боль и осознание, что я выжила. Чудом. Дважды за один день.

Я рухнула на колени – боль взорвалась, но я даже не почувствовала. Ветка выпала из рук, стукнулась о камни.

Дышать было трудно. Слишком быстро, слишком поверхностно, воздух застревал в горле. Руки тряслись. Я вся тряслась – мелкой дрожью, которая шла из самых костей.

Зверь подошёл ближе, остановился, посмотрел на меня – долго, тяжело, – а потом закатил глаза так выразительно, словно молил высшие силы о терпении.

Недовольно фыркнул и лёг рядом, устроившись так, что его массивное тело прикрыло меня от ветра, от холода, от пустоты этого мёртвого мира.

Голова опустилась мне на живот – тяжёлая, тёплая, пахнущая кровью и чем‑то диким.

Тепло.

Впервые за день мне было тепло.

И меня прорвало.

Слёзы хлынули – горячие, горькие, неудержимые. Я зажала рот рукой, пытаясь сдержать всхлипы, но они рвались наружу – из самой глубины, где копились страх, отчаяние, ярость и что‑то ещё, чему я не хотела давать имя.

Зверь не шевелился. Просто лежал, огромный и тёплый, и его дыхание – ровное, мерное – вибрировало сквозь мой живот, успокаивало, как далёкий барабан.

Я плакала, пока не опустошилась до дна, пока не осталось ничего, кроме усталости и странного, почти истерического спокойствия.

А потом просто лежала, слушая его дыхание, и думала о том, насколько абсурдной стала моя жизнь.

Неделю назад я собиралась замуж.

Позавчера – или вчера? – упала сквозь миры и чуть не развалилась на части.

Сегодня чуть не сдохла от зубастых мутантов. Наорала на зверя, который мог убить меня одним ударом лапы. А теперь лежу, прижавшись к нему, и плачу, потому что он тёплый, а я замерзаю.

Охренительный план выживания, Мейв. Просто охренительный.

Смех не вышел. Только тяжёлый выдох.

Я провела рукой по его голове, зарылась пальцами в жёсткую, тёплую шерсть, испачканную кровью.

Метка в груди молчала.

Совсем.

Рован не мог найти меня здесь – связь оборвалась где‑то между мирами, стёрлась, исчезла, словно её и не было.