Они хотят сделки. Они хотят, чтобы я испугалась достаточно, чтобы попросить о помощи. Попросить – значит быть в долгу. Быть в долгу у огоньков – это хуже, чем утонуть в болоте.

Но есть ещё кое‑что.

Озеро.

Я медленно повернула голову к чёрной воде. Руки мертвецов. Тысячи историй о тех, кто пришёл сюда с желаниями. Кто‑то из них тоже оказывался в ловушке – загнанный в угол, без выбора, с водой по горло.

И они отдавали. Платили. Душами, памятью, годами жизни.

А что если – не просить? Не торговаться? Просто... дать?

Тётя говорила об этом однажды, вскользь, почти случайно – за чаем, пока листья падали за окном. «Самое опасное, что можно сделать в мире фейри, Мейв – это дать что‑то от чистого сердца. Потому что тогда они обязаны ответить тем же. А фейри ненавидят быть обязанными».

Я тогда не поняла. Не придала значения.

Сейчас грязь доходила до пояса.

Рука нашла кинжал раньше, чем голова успела принять решение.

– Что ты делаешь, дурочка? – завизжали огоньки, и в их голосах я услышала панику.

Они почувствовали, что что‑то идёт не так. Что их небольшой спектакль летит к чертям.

Отлично. Пусть горят в аду.

Я перекинула все волосы через плечо – длинные, тяжёлые, доходящие до талии. Зажала их в кулак как можно плотнее. Руки тряслись, когда я поднесла кинжал к основанию шеи.

Волосы.

Единственное, что связывало меня с ней.

Я не помнила маминого лица – мне было всего пять, когда она умерла. Не помнила её голоса, её улыбки. Но когда я расчёсывалась по вечерам, в груди что‑то болезненно сжималось. Фантомные прикосновения – тёплые пальцы, которые гладили мои волосы, заплетали их в косички.

«Такие красивые, солнышко. Такие мягкие...»

Не слова – ощущение. Воспоминание на уровне тела, глубже сознания. Единственное, что у меня осталось от неё – эти тёмные волосы, которые она так любила.

И теперь я собиралась отрезать их.

– Ну что ж, – произнесла я, и голос дрожал от сдерживаемых слёз. – Давно хотела попробовать каре.

И начала пилить.

Лезвие было не слишком острым, волосы сопротивлялись, и мне пришлось пилить снова и снова. Каждое движение отзывалось болью в груди – не физической, но какой‑то глубинной, первобытной. Будто я отрезала часть своей души. Звук был влажным, противным – как разрывание шёлка.

Фантомные пальцы погладили мои волосы в последний раз.

Прядь наконец оборвалась, тяжело упала на ладонь. Я смотрела на неё, чувствуя, как слёзы жгут глаза.

Тёмная, длинная, мягкая. Всё, что у меня было от неё.

И теперь у меня не было ничего.

– Это тебе, – сказала я, глядя на чёрную воду, голос дрожал, хотя я пыталась говорить твёрдо. – Не прошу ничего. Не требую. Просто... дар.

Пальцы разжались, и волосы медленно упали в озеро, оставляя на поверхности лишь лёгкие круги, которые расходились, как рябь от брошенного в воду сердца.

Мир остановился.

Даже воздух перестал двигаться. Огоньки замерли, как застывшие капли света. Моё сердце билось так громко, что казалось, оно сейчас взорвёт грудную клетку.

А потом озеро проснулось.

Вода вздрогнула, словно по ней прошла судорога. Руки мертвецов застыли, сжимая свои проклятые сокровища. И из глубины поднялось присутствие – древнее, могущественное, смертельно опасное.

Сначала только силуэт в воде – размытый, как сон на грани пробуждения. Потом лицо прояснилось, и дыхание перехватило.

Девушка.

Нет, не девушка – что‑то намного более старое и жуткое, одетое в обманчиво юное тело. Волосы цвета тины колыхались вокруг лица, словно она была под водой. Кожа мертвенно‑бледная, отливающая перламутром. А губы...

Губы были синими, как у утопленника.

Но глаза.

Боже мой, эти глаза.

Глубокие, как само озеро, цвета штормового неба. В них читались сотни лет одиночества, тысячи историй о тех, кто приходил сюда умирать за свои желания. Древняя печаль, такая сильная, что от неё сжалось сердце.

И красота. Жестокая, нечеловеческая красота, от которой хотелось плакать.

Дар, – прозвучал её голос прямо в моей голове, мягкий, как шёлк, и холодный, как лёд. – Без просьбы? Без требования?

Я сглотнула, чувствуя, как пересыхает во рту.

– Да. Просто дар.

Как странно, – в голосе было детское удивление, и от этого стало ещё страшнее. – Давно... так давно никто не дарил просто так.

Её рука поднялась из воды – длинная, изящная, с перепонками между пальцев. Когда она коснулась моих волос в воде, прядь начала медленно исчезать, растворяясь в черноте.

И тут её глаза расширились.

О, – выдохнула она, и в голосе появилось что‑то новое. Жадность. – О, какая боль. Какая сладкая, чистая боль.

Я почувствовала, как она копается в моих воспоминаниях, находит те фрагменты тепла, что связаны с волосами. Мамины руки. Её любовь.

Ты отдала последнее, что связывало тебя с ней, – прошептала водяная дева, и голос её стал почти пьяным от наслаждения. – Добровольно порвала единственную нить к тому, что любила больше себя. Какой... изысканный дар.

Холод пробежал по спине. Она питалась не просто волосами – она питалась болью потери.

– Так изысканно и вкусно... редко встретишь, – произнесла дева тихо.

– Я рада, что тебе понравилось, – ответила я ровно.

Интересно, – прозвучал её голос в моей голове, задумчиво. – Столетия, тысячелетия... все приходят с просьбами. «Дай мне силу». «Дай мне любовь». «Дай мне власть».

Кобыла тем временем продолжала медленно уходить в трясину. Грязь поползла выше, холодная и липкая.

И вдруг... дар. Просто дар. Без требований.

Водяная дева наклонила голову, изучая меня с интересом ребёнка, нашедшего новую игрушку.

– Это создаёт... обязательство, – произнесла она медленно, и в голосе прозвучала неохота. – Старый закон. Если кто‑то дарит от чистого сердца, не требуя ничего взамен... я должна ответить тем же.

Огоньки завизжали в воздухе, их свет стал злым и красноватым.

– Нет! Это нечестно! Она обманула! Она...

– Молчать, – рявкнула дева, и её голос прокатился по озеру волнами. – Вы привели её сюда за обещание пиршества. За возможность посмотреть на чужую боль. А получили урок.

Огоньки сникли, съёжившись до размера искорок.

Дева снова посмотрела на меня, и в глазах мелькнуло что‑то похожее на уважение.

– Умно, – призналась она. – Очень умно для смертной. Старые законы редко помнят даже фейри.

– Меня хорошо учили, – ответила я, пытаясь не обращать внимания на то, как грязь поднимается всё выше. – Дейрдре О'Коннор. Она знает старые пути.

– О'Коннор, – повторила дева задумчиво. – Да. Знаю эту линию. Древняя кровь. Сильная магия. Она хорошо тебя учила.

Пауза, и её взгляд стал оценивающим.

– Что ж. Долг есть долг. Проси.

– Я не прошу, – твёрдо сказала я. – Это был дар.

– Но теперь я в долгу, – объяснила дева с терпением учителя. – И должна предложить дар в ответ. Это правило. Не могу его нарушить, даже если хочу.

Она вздохнула, и по озеру пробежала лёгкая рябь.

– Итак. Один дар. Равный тому, что ты дала. Говори.

Сердце забилось быстрее. Это был мой шанс. Единственный.

Я выпрямилась, сколько могла в седле тонущей лошади.

– Выход из этого леса. Безопасный путь к северной границе. К порталу.

Водяная дева рассмеялась – звук был как звон битого стекла под водой.

– Это всё? Ты просишь так мало?

– Это не просьба, – поправила я. – Это то, что ты можешь дать в благодарность. Если хочешь. Если чувствуешь себя в долгу.

Продолжительная, напряжённая пауза.

– Умная, – наконец прошелестела дева. – Очень умная. Да, по старым законам я в долгу. И да... я ненавижу это чувство.

Её рука скользнула по поверхности озера, и вода отозвалась. Трясина под копытами кобылы вздрогнула – и вдруг начала выталкивать нас. Не резко, не рывком, а медленно и неумолимо, как будто земля передумала и теперь возвращала то, что взяла. Кобыла почувствовала это раньше меня – переступила ногами, нашла опору там, где секунду назад была только жижа, и рванулась вперёд. Почва под нами твердела с каждым её шагом, смыкалась за копытами, становилась снова землёй – настоящей, плотной, живой.