У него есть дети. Двое. Которых он триста лет считал мёртвыми.

Тогда зачем, чёрт возьми, ему я?

– Но если у него есть дети, – прошептала я, наклоняясь вперёд, – зачем ему ещё один? Зачем я?

Лира покачала головой, и на лице появилось выражение печали, смешанной с пониманием.

– Алистор не может унаследовать Осенний Двор, миледи. Его магия... другая. Он сын Рована, но его сила уже связана со Светлым Двором, не с Осенью. Если он попытается взять трон Осеннего Двора, земля его отторгнет. Она просто не признает его. Он может править только Двором Света.

– А Кейт? – спросила я, хотя уже начинала понимать ответ.

– Она женщина, миледи, – Лира вздохнула, и в её голосе прозвучало разочарование. – В Осеннем Дворе патриархальное общество. Древние законы. Женщины не могут править, как бы сильны они ни были. Только мужчины. Только те, в ком течёт чистая осенняя кровь. К тому же, Кейт связана с Летним Двором – она не может покинуть Оберона по условиям их союза. И даже если бы могла... закон всё равно не позволит ей взять трон.

В моей голове начала складывалась картинка – холодная, безжалостная, логичная, как хорошо просчитанная бизнес‑стратегия.

У него нет наследника для Осеннего Двора.

Алистор – не подходит по магии.

Кейт – не подходит по полу и обязательствам.

Ему нужен сын. С чистой осенней кровью. Который сможет унаследовать трон.

И я... я единственная, кто может дать ему такого ребёнка.

Потому что ритуал зачатия лианан ши снимает проклятие бесплодия. Навсегда.

Желудок свело судорогой, и я почувствовала, как по спине прокатилась волна холода.

– Но какое на нём проклятие? – спросила я тихо, хотя часть меня уже знала, что ответ будет плохим. – Почему он не может зачать от обычной фейри?

Лира помолчала, подбирая слова, и я увидела, как она сжала руки на коленях.

– Самопроклятие, миледи. Самая тёмная магия из существующих.

Холод усилился.

– Сначала все думали, что та ведьма прокляла его из мести, – продолжала Лира тихо. – За то, что он не смог защитить её и детей. Но она сбежала, осталась жива. А проклятие легло на него позже, уже после. Когда он вырвался из темницы и увидел пепелище на площади, где якобы ее жгли.

Она подняла на меня глаза, полные печали.

– Старые придворные, которые были там, говорят... он кричал. От горя, от ярости, от вины. Кричал, что если его кровь – проклятие, если из‑за его королевского происхождения погибли те, кого он любил, то пусть эта кровь никогда больше не продолжится. Пусть он будет последним. Пусть его род закончится на нём, чтобы никто больше не пострадал из‑за короны на его голове.

Голос стал совсем тихим:

– И магия услышала. Исполнила. Самопроклятие – это когда фейри высокой крови обращает свою силу против себя в момент невыносимой боли. Магия въедается в саму суть, в кровь, в душу. Становится частью существа. Его способность к зачатию связана с виной и болью так крепко, что никакой маг, никакая ведьма не может развязать. Потому что проклятие исходит изнутри.

Я сидела, не в силах пошевелиться, и по венам растекался лёд.

Он сам себя проклял. Из вины. Из любви, превратившейся в боль.

Триста лет живёт с этим.

– Чтобы снять самопроклятие, – продолжала Лира, – нужно, чтобы тот, кто его наложил, сам себя простил. Отпустил вину. Поверил, что достоин продолжать род. Но триста лет Его Величество не мог. Жил с уверенностью, что виноват в их смерти. Даже когда восемь месяцев назад нашёл детей живыми... даже это не сняло проклятие полностью. Потому что он потерял с ними триста лет. Триста лет, которые не вернуть. Вина осталась.

Она посмотрела мне прямо в глаза.

– Вот почему обычная фейри не может родить от него, миледи. Проклятие не пропустит семя. Но лианан ши... ваша магия работает иначе. Ритуал зачатия обходит проклятия, пробивает любые барьеры. Это древняя сила, старше самих Дворов. Поэтому вы – единственный способ дать ему наследника.

Тишина повисла тяжёлая, давящая.

Я сидела, обхватив чашку обеими руками, чувствуя, как фарфор остывает, и что‑то внутри меня сжималось всё сильнее – не от злости, не от страха.

От понимания.

Он не просто хочет ребёнка. Он отчаянно нуждается в наследнике.

Осенний Двор нуждается.

А я – единственная лазейка в проклятии, которое он сам на себя наложил триста лет назад в порыве горя.

– Чёрт, – прошептала я, и голос дрогнул. – Чёрт, чёрт, чёрт...

Ловушка. Идеальная, безвыходная ловушка.

Он не отпустит меня. Никогда. Потому что я – его последняя надежда.

Паника вспыхнула в груди – острая, животная, первобытная, заставившая сердце колотиться так, что я слышала пульс в ушах.

Надо бежать. Сейчас. Немедленно.

Я поставила чашку на стол – резко, чуть не расплескав – и развернулась к Лире.

– Порталы, – выпалила я, и в голосе прорвалось отчаяние, которое я больше не могла скрывать. – Где они? Как они работают? Как мне выбраться отсюда?

Лира моргнула – медленно, растерянно.

– Порталы, миледи?

– Да! – Я подалась вперёд, схватила её за плечи, пальцы впились в ткань её платья. – Как выбраться из Осеннего Двора? Как попасть в человеческий мир? Должен быть способ!

Девушка напряглась под моими руками, и я увидела, как что‑то изменилось в её взгляде – сочувствие сменилось тревогой, пониманием того, что я прошу.

Она опустила взгляд.

– Миледи, я... я не могу...

– Отвечай! – Голос сорвался на крик, эхом отразился от стен комнаты.

Лира вздрогнула, но покачала головой, губы сжались в упрямую линию.

– Простите, миледи. Я не могу помочь вам сбежать. Клятва верности Его Величеству... я физически не могу предать его. Магия не позволит мне говорить.

Паника и ярость закипели в груди, смешались в токсичный коктейль, заставивший руки дрожать.

Она не скажет. Слишком предана. Клятва держит её.

Но мне нужны ответы. Мне нужен выход. Любой ценой.

Решение пришло мгновенно – холодное, расчётливое, безжалостное.

Если она не скажет добровольно – заставлю.

Часть меня – та, что всё ещё пыталась быть хорошим человеком – закричала: Нет! Это неправильно! Она невинна!

Но я заглушила этот голос.

Выживание. Свобода. Выбор между моей совестью и моей жизнью.

И я выбираю жизнь.

Я медленно потянулась к правой руке и начала стягивать перчатку – палец за пальцем, методично, не отрывая взгляда от Лиры.

Девушка проследила за движением. Глаза расширились, и я увидела, как по её лицу пробежал страх – настоящий, первобытный.

– Миледи... что вы... – голос дрогнул. – Пожалуйста, не надо...

Перчатка упала на пол с тихим шелестом.

Руны на ней вспыхнули последний раз – голубым светом, как прощальный вздох – и погасли. Барьер, державший магию взаперти, рухнул.

И то, что жило под моей кожей, торжествующе взвыло.

СВОБОДА! НАКОНЕЦ! ОХОТА!

Лира вскочила со стула, попятилась к двери.

– Миледи, нет! Пожалуйста! Я не хочу...

– Прости, Лира, – прошептала я, и голос прозвучал чужим и холодным. – Но мне нужны ответы. И ты их дашь.

Я шагнула вперёд – быстро, не давая ей возможности убежать – и схватила её за запястье обнажённой рукой.

Контакт.

Мир вспыхнул.

Магия рванулась по моей руке, как электрический разряд – обжигающий, пульсирующий, живой. Тонкие нити силы, почти невидимые, но ощутимые каждой клеткой, вырвались из моих пальцев и проникли в её кожу через точку соприкосновения.

Я почувствовала её – всю.

Страх – острый, как осколок стекла.

Ужас – холодный, парализующий.

Предательство – горькое, как полынь.

И под всем этим – магию. Слабую, как тлеющий уголёк по сравнению с моим пламенем, но тёплую, живую, вкусную.

Что‑то внутри меня восторженно затрепетало.

Попробовать? Выпить? Так давно не пили настоящую магию!

– Нет, – прошипела я ему – этой тёмной, голодной части себя. – Только воля. Не высасывать её досуха. Только подчинить!