Морриган схватила меня за волосы, дёрнула голову назад, заставляя смотреть вперёд.

Прямо на Оберона.

Он всё ещё лежал на полу, прижимая руку к ране в бедре. Кровь растеклась вокруг него тёмной лужей, лицо белее мрамора, дыхание поверхностное и хриплое. Но когда он увидел клинок в моей груди, золотые глаза расширились от ужаса.

– КЕЙТ! – закричал он, и голос сорвался, треснул пополам.

Он попытался подняться – оттолкнулся рукой от пола, напряг все силы, что у него остались. Рука задрожала под весом, согнулась, но он не сдавался. Попытался снова, и снова, игнорируя боль, игнорируя кровь, игнорируя всё, кроме меня.

Нога подогнулась под ним. Он рухнул обратно с криком боли, но тут же попытался подняться снова.

– Не трогай её! – зарычал он, и голос прозвучал как рычание раненого зверя, полное ярости и отчаяния. – Не смей… Не смей к ней прикасаться!

Связь между нами пульсировала – отчаянно, панически, полная его боли, его страха, его любви.

Морриган засмеялась – торжествующе, безумно, наслаждаясь каждой секундой.

Она поставила меня на колени перед Обероном, держа за волосы так крепко, что кожа головы загорелась болью. Клинок всё ещё торчал из груди, кровь сочилась из раны, просачиваясь сквозь ткань, капая на мрамор, тёплая и липкая.

Второй клинок материализовался в её руке – из чистой тьмы, чёрный и холодный.

Она приставила его к моему горлу.

Холодное лезвие прижалось к коже, и я почувствовала, как тонкая струйка крови потекла вниз, окрашивая шею.

– Смотри на неё, любимый, – прошептала Морриган нежно, издеваясь над каждым словом. – Смотри, как она умирает. Медленно, болезненно. Из‑за тебя.

Она наклонилась ближе, прижимаясь губами к моему уху, и голос стал мягче, ласковее, страшнее:

– Но я не перережу ей горло….

Пауза. Тишина. Только треск догорающего огня, капание крови, хриплое дыхание.

Морриган выпрямилась, глядя на Оберона с триумфом:

– Будет лучше, если ты это сделаешь для меня.

Оберон замер. Лицо побледнело ещё больше, если это вообще было возможно. Золотые глаза расширились от ужаса:

– Что… о чём ты…

Морриган улыбнулась – широко, страшно, безумно:

– Ты помнишь, любимый? – Голос Морриган был медовым, ядовитым. – В мире смертных, когда вы пришли ко мне за помощью, ты поклялся мне кровью. Одно желание, сказала я. Любое. И ты согласился – без отказа, без возражений. Клятва крови не прощает забывчивых.

Она провела клинком по моему горлу медленно, не прорезая кожу, но оставляя ещё одну тонкую царапину, из которой потекла кровь.

– Теперь я хочу, чтобы ты его исполнил.

Морриган наклонилась ближе к Оберону, и голос зазвучал как яд, как проклятие:

– Убей эту девчонку. Перережь ей горло своими руками. Закончи её мучения.

Она швырнула к его ногам меч.

Лезвие звякнуло о мрамор, блеснув в свете огня.

***

Оберон смотрел на меч у своих ног.

Потом на меня – на коленях перед ним, с клинком в груди, с кровью на горле, с ужасом в глазах.

Потом на Морриган, что держала меня за волосы, прижимая лезвие тьмы к моей шее.

Лицо его было белее смерти, губы посинели, но золотые глаза горели – болью, яростью, отчаянием и чем‑то ещё. Чем‑то страшным и неумолимым.

Он протянул руку к мечу.

Пальцы вцепились в рукоять так, что суставы хрустнули – медленно, неуверенно, дрожаще.

И магия ударила.

Я почувствовала это через связь – холодная, липкая, древняя сила, что обвилась вокруг него невидимыми цепями. Клятва крови. Долг, данный и принятый, запечатлённый в его плоти, в его душе. Она потянула его вперёд, заставляя двигаться, подчиняться, исполнять.

Морриган выдохнула с торжеством – её плечи расслабились, губы растянулись в победной улыбке. Она посмотрела на Оберона, лежащего в луже собственной крови, истекающего, едва дышащего, и усмехнулась:

– Ты слишком слаб, любимый. Не сможешь даже подняться в таком состоянии. – Она подняла руку, и чёрная магия потекла из её пальцев. – Но я великодушна. Я дам тебе немного сил… чтобы ты смог это сделать твёрдой рукой.

Магия обвила тело Оберона – не разрушающая на этот раз, а исцеляющая. Тёмная, липкая, пахнущая гнилью, но действенная. Она просачивалась в раны – рассечённую руку с оголёнными мышцами, глубокую рану в боку, пробитое бедро. Плоть начала затягиваться – медленно, болезненно, с мокрым хлюпаньем. Кровотечение остановилось, мышцы сплелись обратно, кожа срослась узловатыми шрамами.

Оберон вздрогнул, стиснув зубы – исцеление было почти так же мучительно, как сами раны.

Но он смог подняться.

Движение медленное, затруднённое, словно каждый мускул сопротивлялся, но магия вела его вперёд неумолимо. Он встал на ноги – шатаясь, опираясь на колонну, но уже не беспомощный, не истекающий кровью. Хромая, он поднял меч с пола дрожащей рукой, пальцы побелели на рукояти.

Лицо исказилось от боли – не физической, душевной, что была во сто раз хуже любой раны.

Связь между нами пульсировала отчаянно, панически – его ужас, его любовь, его желание остановиться и невозможность – это сделать.

– Оберон… – прошептала я хрипло, задыхаясь. – Нет… не надо… пожалуйста…

Слёзы хлынули из глаз – горячие, отчаянные. Я не могла его остановить. Не могла спасти.

Он шёл ко мне – медленно, волоча раненую ногу, оставляя слабый кровавый след (магия залечила раны, но не до конца, не полностью). В его золотых глазах читалось всё – прощение, любовь, боль от того, что у него нет выбора.

Он остановился передо мной.

Поднял меч над головой – лезвие дрогнуло, сверкнуло в свете огня.

Золотые глаза смотрели на меня, полные слёз, что он не позволял себе пролить.

– Прости, – выдохнул он ломко, и голос треснул пополам. – Прости меня, Кейт. Прости за всё.

Меч опустился.

Быстро, точно, неумолимо.

Прямо в грудь Морриган.

Лезвие вонзилось в плоть с хрустом ломающихся костей, прошло насквозь, вышло из спины, брызнув чёрной жидкостью.

Не кровью.

Дёгтем.

Тьмой в жидком виде, что хлынула из раны густым потоком, пахнущим могилами и забытыми проклятиями.

Морриган завизжала пронзительно, нечеловечески. Её руки разжались, выпуская мои волосы, клинок тьмы растворился дымом.

Я рухнула вперёд, задыхаясь, хватаясь за рану в груди.

Оберон выдернул меч из ведьмы и схватил её за горло здоровой рукой. Пальцы сжались на шее, впились в холодную плоть, оставляя кровавые отпечатки.

Морриган захрипела, царапая его руку, пытаясь вырваться. Из раны в груди хлестала тьма, заливая пол чёрной лужей, растворяясь дымом. Мутные глаза расширились от шока и ужаса:

– Как… как ты… клятва крови… ты должен был… ты обязан…

Оберон усмехнулся – холодно, без капли радости, только ярость и презрение:

– Клятва крови действует на фейри, ведьма. На тех, кто связан магией, кто подчиняется древним законам.

Он наклонился ближе, прижимая лезвие к её горлу. Голос стал тише, опаснее, каждое слово было ядом:

– Но сейчас я не фейри. Я смертный, благодаря тебе. И магия договоров на меня не действует.

Он толкнул её на пол, прижал коленом к мрамору. Меч замер у её горла – лезвие касалось кожи, оставляя тонкую линию чёрной жидкости.

Морриган задохнулась, захрипела, глаза метались в панике:

– Стой! – взвизгнула она, и голос зазвучал отчаянно, испуганно. – Оберон, стой! Не убивай меня!

Оберон замер. Меч дрогнул в руке.

Морриган ухватилась за эту секунду колебания, заговорила быстрее, отчаяннее:

– Если ты меня убьёшь, то никогда не узнаешь, где спрятана твоя Корона! Третий артефакт! Без неё ты не сможешь снять Печати! Не сможешь вернуть свою магию! Останешься навсегда смертным!

Тишина.

Долгая, тяжёлая, звенящая напряжением.

Оберон смотрел на неё – лицо жёсткое, непроницаемое, но что‑то промелькнуло в золотых глазах. Сомнение. Колебание.

Морриган увидела это и заговорила ещё быстрее, вкрадчивее, играя на его страхе: