– Ты хочешь остаться смертным? Слабым? Беспомощным? Умереть через несколько десятилетий, состарившись и сломленным? Потерять всё, чем ты был? Всё, чем ты гордился?

Она задохнулась, чёрная, вязкая кровь потекла из уголка губ:

– Отпусти меня, и я скажу, где Корона. Отпусти, и ты сможешь вернуть себя.

Стать снова Королём Лета. Вечным. Могущественным. Бессмертным.

Меч задрожал в руке Оберона.

Я видела это – борьбу на его лице, в напряжении плеч, в том, как сжал он рукоять так крепко, что кровь отхлынула от пальцев. Он хотел этого. Хотел вернуть свою магию, свою силу, своё бессмертие. Хотел снова стать тем, кем был – Королём, правителем, существом из легенд.

Но потом он посмотрел на меня.

На коленях на полу, с клинком в груди, истекающую кровью, задыхающуюся. На ту, кого он любил больше короны, больше магии, больше вечности.

Что‑то в его глазах изменилось.

Стало мягче. Решительнее. Спокойнее.

Он повернулся обратно к Морриган и усмехнулся – грустно, но без сожаления:

– Знаешь что, ведьма? Я прожил три тысячи лет. Три тысячи лет власти, магии, бессмертия. Я был Королём, правил двором, повелевал фейри.

Меч опустился чуть ниже, коснулся её шеи сильнее:

– И за все эти тысячелетия я не почувствовал и десятой доли того, что чувствую рядом с ней. За эти несколько дней я прожил больше, чем за целую вечность.

Голос стал тише, но каждое слово звучало как клятва:

– Я лучше проживу жизнь смертным рядом с ней, чем вечность без неё. Я лучше состарюсь и умру, держа её за руку, чем буду править вечно, зная, что предал её.

Он посмотрел на меня через дым, кровь и руины.

Золотые глаза встретились с моими, и я увидела это – увидела его выбор, который он уже сделал, не колеблясь, не сомневаясь.

Любовь.

Чистую, абсолютную, безусловную.

Связь между нами вспыхнула – ярко, жарко, последний раз, обжигая изнутри прощанием, что не нуждалось в словах.

Он развернулся обратно к Морриган, и в золотых глазах полыхнул яростный, неумолимый, абсолютный огонь, пожирающий всё, что стояло между ним и местью:

– Твоя Корона? Твои артефакты? Твоя магия? – прорычал он низким, смертельным голосом. – Можешь забрать всё это с собой в бездну.

Морриган поняла слишком поздно. Её глаза расширились от ужаса, рот открылся для крика, но звук застрял в горле, когда она увидела смерть в его взгляде.

– НЕТ

Меч взметнулся, сверкнув в свете умирающих огней, и Морриган попыталась вскрикнуть, призвать тьму, защититься – но было слишком поздно, её магия не успела собраться, не успела спасти.

Лезвие опустилось. Один удар, быстрый, точный, неумолимый, рассекающий плоть и кость с хрустом, что отдался по всему залу эхом смерти.

Голова ведьмы отлетала медленно, словно время замедлилось, чтобы запечатлеть этот момент навсегда. Мутные глаза всё ещё были широко раскрыты от шока, губы всё ещё шевелились, формируя беззвучное "нет", но жизнь уже уходила, растворяясь в пустоте.

Голова ударилась о мрамор и покатилась по полу, оставляя за собой чёрную дорожку крови, что растекалась по белому камню, словно последний мазок в картине её падения.

Тело рухнуло следом – тяжело, окончательно, бездыханно, и тишина, наступившая после, была оглушительной.

Морриган умерла.

Где‑то в глубине сознания, сквозь боль и ужас, мелькнула язвительная мысль: даже Клинок Рассвета не понадобился. Оказывается, отсечение головы – куда более действенный способ.

Семьсот лет планов, семьсот лет ожидания, семьсот лет ненависти – закончились в одно мгновение.

Оберон выпустил меч. Он упал на мрамор с глухим звоном, забрызганный чёрной кровью.

Он развернулся ко мне и рухнул на колени рядом, руки схватили меня за плечи – осторожно, нежно, дрожа так сильно, что я чувствовала каждый толчок его пульса через прикосновение.

– Кейт… Кейт, держись… Посмотри на меня…

Я подняла голову, и мир закружился, потемнел по краям, словно кто‑то задёргивал чёрные шторы. Дыхание хриплое, поверхностное, каждый вдох обжигал лёгкие изнутри, и кровь текла из раны в груди – горячая, липкая, заливая тунику, капая на его руки, окрашивая золотую тунику в багровое.

Холод расползался от раны, заполняя грудь, руки, ноги – медленно, неумолимо, словно ледяная вода заливала меня изнутри. Я чувствовала, как жизнь уходит с каждым вдохом, как тепло покидает тело, оставляя только пустоту и тишину.

Оберон посмотрел на клинок, и лицо исказилось от ужаса – такого глубокого, такого всепоглощающего, что я впервые увидела его по‑настоящему сломленным.

– Нет… нет, нет, нет… Боги, нет… – Голос сорвался на последнем слове, дрожа, ломаясь. – Пожалуйста, нет…

Пальцы коснулись рукояти – нерешительно, боясь причинить больше боли, и я увидела, как его руки дрожат, как слёзы блестят в золотых глазах, готовые пролиться.

Я схватила его запястье, останавливая – пальцы едва держались, слабые, холодные:

– Не… не вытаскивай… – прохрипела я, и кровь брызнула на губы, солёная, металлическая. – Будет… хуже…

Оберон задохнулся – коротко, ломко, как будто его самого ранили в сердце, как будто клинок прошёл сквозь него, а не меня.

Он притянул меня к себе, прижал к груди, обнимая так крепко, словно боялся, что я исчезну, если отпустит. Горячие слёзы капали мне на лицо, на волосы, смешиваясь с кровью и потом, и я чувствовала, как его тело содрогается от рыданий, что он пытался сдержать.

– Я здесь, – прошептал он хрипло в мои волосы, голос срывался на каждом слове. – Я с тобой. Ты не умрёшь. Слышишь? Ты не умрёшь. Я не позволю. Я не позволю тебе уйти. Не сейчас. Не после всего.

Связь между нами пульсировала – отчаянно, панически, полная его любви, его страха, его готовности отдать всё, лишь бы спасти меня. Я чувствовала его боль так же ясно, как свою собственную, чувствовала, как он разрывается изнутри, теряя меня.

Я закрыла глаза, прижимаясь к нему, чувствуя тепло его тела, стук его сердца под ухом – быстрый, отчаянный, живой. Мне хотелось сказать ему, что всё будет хорошо. Что я не боюсь.

Но я не могла врать. Не ему. Не сейчас.

Вместо этого я слабо выдохнула, и губы дрогнули в слабой усмешке:

– Десять… из десяти… удар мечом… – прохрипела я, и кровь снова брызнула на губы. – Морриган… не знала… с кем связалась…

Оберон всхлипнул – коротко, болезненно, и притянул меня ещё ближе, уткнувшись лицом в мои волосы.

– Маленькая дерзость, – прошептал он ломким голосом, дрожащим от слёз. – Моя маленькая дерзость…

Его рука легла на моё запястье – там, где горела золотая метка, знак претензии, что связывала нас с самого начала.

– Помнишь? – прошептал он хрипло, сжимая запястье так нежно, словно боялся сломать. – Я сказал… что это была случайность. Что магия сработала сама.

Я приоткрыла глаза – с трудом, через пелену боли и холода, что заполнял меня всю.

– Я лгал, – выдохнул он, и голос сорвался, слёзы текли по лицу, капали на мои руки. – Это не была случайность, Кейт. Я хотел её поставить. Не знаю как… даже с запечатанной магией, даже будучи смертным… но я хотел. С того самого момента, в больнице. – Голос дрогнул, почти сломался, но он продолжал, слова лились сквозь слёзы. – Ты посмотрела на меня так, будто я был не королём, не загадкой, не чудовищем – просто мужчиной. И назвала меня высокомерным ублюдком, когда я попытался тебя запугать. Ты не боялась меня. Никогда.

Пальцы сжались на моём запястье – крепче, отчаяннее.

– А потом гримы ворвались, – продолжал он хрипло, – и ты… боги, ты схватила ту штуку…

– Огнетушитель…

– …И ударила одному из них по голове. Сломанная нога, беззащитная смертная – а ты сражалась. Ты вела меня за собой по коридорам больницы, будто ты была королевой, а я – твоим подданным. Ты приказывала мне, куда бежать, как прятаться, и я… я слушался. Впервые за века я слушался кого‑то, и это не унижало меня – это освобождало.

Слёзы капали на моё лицо – горячие, солёные, отчаянные.