И сплюнул ей в лицо кровью.

– Иди… в бездну… – прохрипел он.

Морриган замерла. Вытерла кровь со щеки медленно, рассматривая алые пятна на пальцах. Потом холодно, страшно, без капли тепла улыбнулась:

– Как грубо, любимый. Как невоспитанно.

Она выпрямилась, взмахнув рукой.

Щупальце тьмы метнулось на Оберона – последний удар, финальный. Оно вонзилось в бедро, под кость, прорезая плоть, мышцы, сухожилия.

Оберон вскрикнул – хрипло, сдавленно – и рухнул на бок. Рука судорожно сжалась на ране, но кровь хлынула между пальцев, заливая мрамор тёмной лужей. Нога дёрнулась, потом обмякла, подкошенная ранением.

Он попытался подняться – оттолкнулся здоровой рукой от пола, напряг мышцы. Рука задрожала под весом, согнулась. Он рухнул обратно, с трудом ловя воздух.

Попытался снова. Пальцы впились в мрамор, нашли опору. Поднялся на дюйм.

Рухнул снова.

Морриган засмеялась, разворачиваясь к нему спиной с небрежностью, что была страшнее любого удара:

– Жалкий. Недостойный даже моего внимания. Лежи там и истекай кровью, любимый. Смотри, как я заберу у тебя то, что ты любишь.

Она шагнула в мою сторону.

Я смотрела на это всё.

Через пелену в глазах, через звон в ушах, через боль, что сковывала каждую мышцу. Смотрела, как Оберон падает, поднимается, падает снова. Смотрела, как его кровь заливает мрамор. Смотрела, как золотые глаза тускнеют и гаснут.

Связь с Обероном пульсировала – слабо, затухая, как догорающая свеча.

Я чувствовала его страх. Его боль. Его любовь.

И понимание, что он умрёт здесь.

Из‑за меня.

Что‑то глубоко внутри – там, где эту часть меня заперли триста лет назад – шевельнулось.

Проснулось.

И потянулось к свету.

Не страх. Не боль. Не отчаяние.

Ярость.

Древняя. Первобытная. Всепоглощающая.

Я не слабая.

Руки уперлись в холодный мрамор.

Я не позволю.

Под моими ладонями затрещал камень – тонко, почти неслышно.

Из трещины пробился золотой росток, нежный и хрупкий. Он обвился вокруг моего пальца, потянулся вверх, к свету и земля под моими руками… ожила.

***

Магия хлынула из глубины – не взрывом, не волной, а потоком, что поднимался из самого сердца земли, из той части меня, что я боялась.

Она вырвалась наружу.

Тепло разлилось по венам – золотое, живое, пульсирующее в такт сердцебиению. Кожа засветилась изнутри мягким зеленоватым светом, волосы вспыхнули медью и золотом, глаза загорелись огнём осеннего заката. Боль в спине, в рёбрах, в голове растворилась, смытая волной силы, что поднимала меня, заполняла каждую клетку, каждый вздох.

Я поднялась на ноги – легко, невесомо, словно последние минуты боли и слабости были всего лишь дурным сном.

Где‑то снаружи раздался вой – протяжный, яростный, нечеловеческий.

Белый свет вспыхнул за разбитым окном, пронзил ночь столпом сияния.

Алистор был жив.

И он был в ярости.

Земля дрогнула под моими ногами.

Из трещин в мраморе вырвались лозы – толстые, живые, увитые листьями всех оттенков осени. Золотые, багряные, янтарные, медные – они ползли по полу, обвивали колонны, тянулись к потолку, заполняя зал живой, дышащей зеленью. Под моими ногами распускались последние цветы осени – астры, хризантемы, георгины, пылающие яркими красками среди серого камня.

Воздух наполнился запахом дождя, мокрой земли, опавшей листвы, спелых яблок и дыма костров. Запахом перемен, увядания и перерождения, конца и начала, смерти и жизни, сплетённых в вечном танце.

Морриган развернулась ко мне, и мутные глаза расширились от шока:

– Ты… как ты… ты же смертная…

Я шагнула вперёд, и листья взметнулись вихрем вокруг меня, кружась, светясь изнутри золотым светом.

– Я была смертной, – сказала я, и голос прозвучал иначе – глубже, древнее, полный силы, что спала слишком долго. – Триста лет назад кто‑то решил за меня. Заперли эту силу, спрятали так глубоко, что я и не знала о её существовании. Забавно, правда? Узнать, что ты не та, кем себя считала.

Подняла руки, и магия взвилась вокруг меня столпом света – тёплого, золотого, живого. Лозы потянулись к моим ладоням, обвились вокруг запястий, пульсируя в такт моему сердцебиению.

– Но ты разбудила то, что должно было спать вечно.

Морриган отступила на шаг, выставляя перед собой руки. Тьма закружилась вокруг неё защитным барьером:

– Это невозможно… Магия Осени давно угасла… Король Ровен последний, кто ей обладает. У него нет наследников, он…

Я усмехнулась – сухо, без капли тепла:

– Угадай, кто папочка.

И обрушила на неё всю силу Осени.

Лозы метнулись вперёд – десятки, сотни, движущиеся как живые змеи. Они обвились вокруг Морриган, сжимая, сдавливая, врезаясь в барьер из тьмы с треском ломающегося дерева и визгом магии.

Ведьма заверещала, вливая больше силы в щит. Тьма сгустилась, стала почти твёрдой, отбрасывая лозы назад.

Но они не остановились.

Я сжала кулаки, и земля разверзлась под ногами Морриган. Из трещины вырвались корни – толстые, узловатые, острые как копья. Они обвились вокруг её лодыжек, потянули вниз, врезаясь в плоть сквозь ткань платья.

Морриган закричала – высоко, пронзительно. Кровь потекла из ран на ногах, окрашивая свадебное платье тёмными пятнами. Она дёрнулась, пытаясь вырваться, но корни держали крепко.

Тьма хлестнула вниз, рассекая корни. Они зашипели, растворяясь дымом, и Морриган высвободилась, отступая назад, хромая.

Я шагнула ближе, поднимая обе руки над головой.

Листья взметнулись ураганом – тысячи золотых и багряных лезвий, острых как бритвы, светящихся магией. Они закружились вокруг ведьмы смерчем, рассекая воздух с тонким свистом, оставляя кровавые полосы на коже, на руках, на лице, везде, куда касались.

Морриган взвыла, прикрывая лицо руками. Кровь потекла из порезов, окрасила пальцы, капала на пол. Она выставила щит из тьмы, но листья пробивали его, просачивались сквозь трещины, находили плоть.

Я сжала кулаки, и листья сомкнулись плотнее, быстрее, яростнее.

Морриган упала на колени, хватая ртом воздух, истекая кровью из десятков мелких ран.

– Нет… – прохрипела она. – Это невозможно… ты не можешь…

Я остановилась в шаге от неё, глядя сверху вниз. Магия Осени клокотала вокруг меня багряным светом, тёплая и неумолимая, прекрасная и смертоносная.

– Ты проиграла, Морриган.

Подняла руку, и лозы потянулись к её горлу, обвиваясь, сжимаясь медленно, неумолимо.

Но Морриган засмеялась.

Низко. Хрипло. Безумно.

– Ты думаешь, это конец? – прошипела она, поднимая голову.

Мутные глаза вспыхнули чёрным огнём, полные триумфа и безумия.

– Глупая девчонка. Ты забыла одну вещь.

Рука метнулась к поясу – так быстро, что я не успела среагировать.

Морриган выхватила мой Клинок Рассвета.

Серебряное лезвие сверкнуло в золотом свете моей магии, отражая пламя, листья, мою собственную силу.

И вонзилось мне в грудь.

Боль взорвалась острая, жгучая, пронзающая насквозь. Она разлилась из центра груди волнами, обжигая нервы, скручивая мышцы, вырывая дыхание из лёгких. Я задохнулась, согнулась, руки схватились за рукоять клинка, пытаясь вытащить, но Морриган толкнула глубже.

Лезвие прошло сквозь плоть, скользнуло между рёбер, остановилось в миллиметре от сердца.

Магия Осени дрогнула, потускнела. Золотой свет замерцал, лозы ослабли, листья замедлили вихрь. Сила утекала из меня вместе с кровью, что хлынула из раны, заливая тунику тёплой липкой волной.

– Нет… – выдохнула я хрипло, давясь собственным дыханием. – Невозможно… не так… нет…

Морриган оскалилась, наклоняясь ближе. Пальцы сжались на рукояти клинка, проворачивая его в ране.

Боль вспыхнула ярче, острее, нестерпимее. Я закричала – хрипло, ломко, срывая голос. Мир закружился, потемнел по краям, ноги подогнулись.

Я упала на колени, едва дыша, хватаясь за клинок дрожащими руками. Кровь текла между пальцев, капала на мрамор, смешиваясь с увядающими лепестками цветов.