Каждое слово было броском моих собственных фраз обратно, пропитанных ядом.

Его ладонь обрушилась на мою ягодицу внезапно.

Звонкий шлепок разнёсся эхом по докам. Жгучая боль вспыхнула на коже, острая, пульсирующая.

Чёрт. Чёрт. Ещё.

– Больно? – В тоне слышался тёмный вызов.

– Нет, – я обернулась через плечо, встречая его взгляд дерзко. – Ещё раз. Сильнее.

Золотые глаза полыхнули – опасно, хищно. Челюсть сжалась.

– Осторожнее с желаниями.

Следующий удар пришёлся ещё грубее. Я застонала, выгибаясь – не от боли, от волн жара, которые это посылало прямо между ног.

Низкий звук сорвался с его губ, хищный. Ладонь провела по горящей коже – не нежно, собственнически, с силой.

– Шире, – приказ прозвучал жёстко. Колено толкнуло моё бедро, раздвигая ноги грубо, нетерпеливо.

Я подчинилась. Без стыда. Без стеснения. Мне было плевать, где мы, кто может увидеть. Я хотела этого. Хотела его. И не собиралась притворяться иначе.

Давление на мою поясницу заставило выгнуться, подставиться. Чересчур грубо. Чересчур властно. Он направил себя ко мне – прижался к влажной плоти.

– Ты слишком уверенная, – его дыхание обожгло моё ухо. – Слишком дерзкая. Это раздражает меня.

– Хорошо, – я снова повернула голову, встречая золотые глаза, полные гнева и желания. – Тогда трахни меня так, чтобы я перестала быть дерзкой.

Контроль в нём лопнул.

Он вошёл до упора, без подготовки, без предупреждения, безжалостно.

Я закричала, не сдерживаясь, и звук эхом разнёсся по пустым докам.

Это было на грани. Невероятно интенсивно. Недостаточно. Идеально и разрушительно одновременно.

Мне было плевать, кто услышит. Плевать, кто увидит.

Он был огромен, заполнял меня до предела, растягивая на грани боли и удовольствия.

Времени привыкнуть не было. Движения начались сразу – жёсткие, глубокие, безжалостные. Каждый толчок был наказанием, доказательством, выплеском гнева за то, что я установила правила, за то, что я не боюсь, не стесняюсь, за то, что я права.

– Вот так, – его рука скользнула под куртку, под футболку. Ладонь обожгла голую кожу живота, поползла вверх. – Принимай. Всё. Каждый чёртов дюйм.

Он нашёл мою грудь сквозь бюстгальтер, сжал почти до боли, скрутил сосок сквозь ткань. Я вскрикнула, выгнулась.

Его рот опустился на мою шею – влажный, настойчивый. Зубы скользнули по чувствительной коже, прикусили мочку уха. Я задрожала, услышала его довольный рык.

– Ты хотела без чувств? – слова прозвучали в мою кожу, пока он продолжал входить всё настойчивее. – Без привязанностей?

Губы зарылись в точку, где шея переходит в плечо, нашли пульсирующую артерию и присосались, засасывая кожу в рот, оставляя метку, которую все увидят. Доказывая что‑то. Требуя чего‑то, чего мы оба отрицали.

Язык обводил края метки, и одновременно движения становились интенсивнее, синхронизируя рот и бёдра, выжигая разум.

– Вот так и будет, – он оторвался от моей шеи, тон хриплый, отчаянный. – Просто секс. Просто тела.

Но каждое его движение, каждое прикосновение кричало об обратном. О гневе. О боли. О том, что он хотел большего и злился на себя за это. Злился на меня за то, что я озвучила правду.

– Оберон… – Имя сорвалось отчаянным стоном.

Низкий звук в ответ, угол изменился, и следующее движение задело ту точку внутри, от которой мир взорвался белым светом.

Рука скользнула из‑под куртки вперёд, между моих ног, нашла то место, что пульсировало, требовало внимания. Надавила, безжалостно потёрла. Идеальное давление, идеальный ритм. Я застонала громче, отчаяннее.

– Кончи, – приказ, не просьба. – Сейчас. Для меня.

Свободная рука метнулась вверх, зарылась в мои волосы у основания черепа, схватила и дёрнула назад.

Моя голова откинулась, шея изогнулась. Боль от натяжения волос взорвалась острыми искрами по всему телу, смешалась с удовольствием.

– Смотри на меня.

Я повернулась, встретилась с его взглядом.

Золотые глаза горели – дикие, одержимые. Лицо напряжено, челюсть сжата, но в глазах плескалось нечто болезненное, что он отчаянно пытался спрятать.

– Хочу видеть твоё лицо, когда ты кончаешь. – Его движения стали интенсивнее. – Хочу знать, что ты помнишь, кто заставил тебя кричать.

Свободная рука скользнула выше, провела по животу, по рёбрам, остановилась на моём горле.

Она обхватила шею под челюстью, не сжимая, просто удерживая – собственническое, доминирующее прикосновение. Большой палец лёг на пульсирующую артерию, чувствуя, как бешено бьётся моё сердце.

– Моя, – слово прозвучало темно, с силой. Хватка на горле усилилась. – Прямо сейчас, в эту секунду, ты моя. Не важно, что ты сказала. Не важно, какие правила ты установила.

Не его. Я не его. Но в эту секунду, прижатая к стене, с его рукой на горле, с его членом внутри меня – ложь не работала. Я была его. Полностью. И это пугало меня больше любой опасности.

Слова были собственническими, опасными, разрушающими все границы. Но в них слышался гнев. Отчаяние. Боль.

Оргазм обрушился внезапно, всепоглощающей волной. Я закричала, сжимаясь вокруг него судорожно, снова и снова, дрожа, разваливаясь на части, пока его рука держала моё горло, пока он продолжал безжалостно двигаться.

Золотая метка на запястье взорвалась ослепительным светом – яркая вспышка, что прорезала ночную тьму. Жар обжёг кожу, волна магии пронзила меня, синхронизируясь с оргазмом, усиливая каждое ощущение до невыносимого. Я чувствовала его – каждый удар сердца, каждую волну удовольствия, каждую каплю боли. Связь пульсировала между нами, живая, неразрывная, отрицающая все наши слова о "без обязательств".

Интенсивно. Всепоглощающе. Опасно реально для того, что должно было быть просто сексом.

Его движения стали хаотичными, быстрыми – он гнался за собственным освобождением. Хватка на моём горле усилилась, ровно настолько, чтобы дыхание стало затруднённым.

Он вошёл последний раз до предела. Застыл, кончая внутри меня, издав нечленораздельный звук, который звучал как моё имя, как проклятие, как молитва.

Я чувствовала, как метка вспыхнула снова в момент его оргазма – горячая волна, что прокатилась по моему телу, связывая нас ещё крепче, переплетая наши ощущения, наши души, в один узел, который невозможно было развязать.

Рука на горле дрожала, прежде чем медленно разжаться. Он выпустил мои волосы, но хватка ослабла не сразу – будто он боролся с желанием не отпускать.

Мы стояли неподвижно, тяжело дышащие, дрожащие.

Его дыхание было рваным за моей спиной. Я не видела его лица, но чувствовала напряжение, исходящее от него волнами.

Медленно он вышел из меня. Я поморщилась, чувствуя пустоту, влажность, стекающую по внутренней стороне бедра.

Тишина. Тяжёлая. Давящая.

Его руки легли на мои бёдра – и прикосновение было совсем другим. Не грубым. Почти осторожным, нежным даже. Такой резкий контраст, что у меня перехватило дыхание.

Руки дрожали, когда он помогал мне натянуть трусики обратно. Медленно, с какой‑то осторожной нежностью, будто я была чем‑то хрупким, что он боялся сломать ещё больше. Он провёл большим пальцем по следу от его хватки на бедре – красному отпечатку, который завтра станет синяком.

Джинсы он натянул так же аккуратно. Застегнул пуговицу, молнию, прикосновения были долгими, медлительными.

Развернул меня лицом к себе. Руки легли на мои плечи, удерживая, потому что ноги дрожали.

Его глаза, всё ещё потемневшие, смотрели на меня долго. Изучали. Искали что‑то.

Рука поднялась к моему горлу. Движение было нежным, осторожным – он провёл кончиками пальцев по коже, которую только что сжимал. По следам своих рук. Изучал. Проверял.

Молча. Без вопросов. Но беспокойство читалось в каждом осторожном прикосновении, в том, как он задержал пальцы на пульсирующей точке, словно считал удары моего сердца, убеждаясь, что всё в порядке.

Беспокойство, которого не должно было быть после того, что мы только что сказали друг другу.