– Спина прямая.

Я выпрямилась снова.

Пять секунд.

Ссутулилась.

– Кейт, – в голосе прозвучало предупреждение.

– Что? – Я обернулась, и он прямо передо мной – слишком близко. Золотые глаза сверкали раздражением. – Мне неудобно так стоять.

– Это потому что ты не привыкла. – Его пальцы снова коснулись моей спины – теперь между лопатками, твёрдо, направляюще. – Со временем станет естественно.

– У нас нет времени, – возразила я. – Ты сам сказал – один вечер.

Его челюсть сжалась.

– Тогда придётся постараться усерднее.

Я выпрямилась – максимально, насколько могла – и продержалась целых десять секунд перед тем, как снова ссутулиться.

Его рука легла на моё плечо – сжала – не больно, но очень красноречиво.

– Ты. Издеваешься. Нарочно, – процедил он сквозь зубы.

Я посмотрела на него невинными глазами.

– Я просто не могу держать спину так долго. У меня мышцы не тренированные.

– Это не требует тренированных мышц. Это требует желания.

– Может, у меня нет желания косплеить балерину.

Он моргнул.

– Косплеить?

– Изображать, – буркнула я. – Притворяться.

Его глаза сузились до щёлочек.

– Это не изображение. Это базовая осанка приличного человека.

– Значит, я неприличная?

– Я этого не говорил.

– Но подразумевал.

Его ноздри раздулись.

– Кейт, – начал он медленно, слишком спокойно, – если ты не начнёшь относиться к этому серьёзно, завтра мы провалимся. И ты не получишь своё золото. А я не верну свою силу. – Он наклонился ближе, голос стал тише, каждое слово – как удар. – Так что соберись и выпрями чертову спину.

Что‑то в его тоне – стальное, непреклонное – заставило меня на секунду замолчать.

Затем я выпрямилась.

И ссутулилась снова через две секунды.

Его лицо приняло выражение человека, молящего высшие силы о терпении.

– Перейдём к танцам, – выдохнул он наконец. – Возможно, там у тебя получится лучше.

Я усомнилась в этом.

Но улыбка, которую я прятала, говорила сама за себя.

***

Танцы оказались кульминацией.

Оберон включил музыку на телефоне – классический вальс, медленный, размеренный. Звуки скрипок заполнили лофт, превращая индустриальное пространство во что‑то неуместно романтичное.

– Вальс, – объявил он, вставая передо мной с грацией, которая должна была быть незаконной. – Основа любого бала. Если ты не умеешь танцевать вальс, ты никто.

Я скрестила руки на груди, оставаясь сидеть на диване.

– Как мотивационно.

Его бровь изогнулась.

– Вставай.

– А если я не хочу?

– Тогда завтра ты будешь стоять у стены весь вечер, пока я ищу артефакт один, – произнёс он холодно. – Потому что на балах танцуют. Отказ танцевать – всё равно что повесить на себя табличку "я здесь не к месту".

Я поджала губы, но встала.

Он протянул руку – ладонь вверх, пальцы слегка согнуты – в жесте, который, вероятно, заставлял придворных дам таять на месте.

У меня он вызвал желание закатить глаза.

Но я положила свою руку в его.

Его пальцы сомкнулись – тёплые, сухие, удивительно мягкие для того, кто был королём. Он притянул меня ближе – одним плавным движением – и вторая рука легла на мою талию.

Слишком близко. Он стоял слишком близко.

Я ощутила его запах – летний лес после дождя, что‑то дикое и пряное – и тепло его тела накатило волной.

Сердце предательски ускорилось.

– Моя рука на твоей талии, – объяснил он тоном учителя, терпеливо инструктирующего особо бестолкового ученика. – Твоя рука на моём плече. Вот так. – Он взял мою свободную руку и положил её себе на плечо. – Держись легко, но уверенно. Не вцепляйся. Не висни. Просто… касайся.

Под моей ладонью были твёрдые мышцы. Я почувствовала их напряжение сквозь тонкую ткань рубашки.

– Хорошо, – выдохнула я.

– Теперь следуй за мной. Я веду – ты следуешь. Не думай о шагах. Чувствуй давление моей руки. Она подскажет, куда двигаться. – Его золотые глаза смотрели прямо в мои. – Доверься мне.

Доверься ему.

Как будто это было так просто.

Музыка продолжала играть – мелодичная, вкрадчивая.

Он начал двигаться.

Его рука на моей талии мягко надавила – назад – и я шагнула. Затем влево. Затем вперёд.

Раз‑два‑три. Раз‑два‑три.

Я следовала – осторожно, неуклюже – пытаясь не думать о том, как близко он стоит. Как его дыхание касается моего лба. Как его рука на талии кажется слишком горячей.

– Лучше, – похвалил он. – Намного лучше, чем я ожидал.

И что‑то в его тоне – снисходительное, почти удивлённое – взорвалось во мне как петарда.

Лучше, чем он ожидал?

Он ожидал, что я буду катастрофой.

План сформировался мгновенно – яркий, злобный, восхитительный.

Я расслабилась в его руках – полностью, внезапно – превратившись в мешок с костями.

Его рука на талии напряглась, пытаясь удержать меня, но я позволила ногам подкоситься, весу осесть.

– Кейт? – Тревога промелькнула в его голосе. – Что ты…

– Ой, – пробормотала я, вяло повисая на его руке. – Голова закружилась. Наверное, устала.

Он поймал меня – обе руки обхватили талию, удерживая на ногах – и его лицо оказалось в дюйме от моего, глаза широко распахнуты.

– Ты в порядке?

Я моргнула медленно, изображая слабость.

– Да, да. Просто… немного закружилась. Давай продолжим.

Его брови сошлись.

– Если тебе нехорошо, мы можем…

– Нет, нет, – я выпрямилась, ухватившись за его плечи. – Я в порядке. Правда. Продолжай.

Сомнение промелькнуло на его лице, но он кивнул, возвращая руку на мою талию – теперь более осторожно, почти бережно.

Мы начали снова.

Раз‑два‑три.

Я снова обмякла – на секунду, будто ноги подкосились – и он поймал меня, рука на талии сжалась крепче.

– Кейт…

– Извини! – Я выпрямилась, цепляясь за него. – Не знаю, что со мной. Наверное, низкий сахар.

Его губы сжались в тонкую линию.

– Может, тебе нужно поесть?

– Нет, нет. Давай доделаем.

Музыка кружилась – насмешливо лёгкая.

Мы двигались.

И я снова "споткнулась" – шагнула не туда, запуталась в собственных ногах, наступила ему на ногу и повисла на его шее, чтобы не упасть.

Его руки обхватили меня – крепко, надёжно – прижимая к груди.

– Ты точно в порядке? – Его голос звучал напряжённо.

Я подняла лицо – мы были так близко, что я видела золотые искры в его глазах, чувствовала его дыхание на губах.

– Просто неуклюжая, – прошептала я. – Говорила же.

Он смотрел на меня долгую секунду – изучающе, подозрительно – и я почти увидела, как шестерёнки крутятся в его голове.

– Попробуем медленнее, – произнёс он наконец.

Следующие десять минут я превратила в шедевр саботажа.

Я путала шаги – шла вперёд, когда надо было назад. Наступала на его ноги – не грубо, а как будто случайно, с извиняющимся "ой!". Пропускала такты, двигаясь невпопад с музыкой. Цеплялась за него, когда "теряла равновесие".

И каждый раз его терпение трещало чуть сильнее.

Его рука на моей талии становилась жёстче. Челюсть напрягалась. Дыхание учащалось.

– Влево, – говорил он сквозь зубы. – Я веду влево.

Я шла вправо.

– Назад.

Я шла вперёд, вдавливаясь в него.

– Кейт, ты не слушаешь мою руку.

– Слушаю! – протестовала я. – Просто она… говорит непонятно.

Его глаза сверкнули – опасно, ярко.

– Моя рука говорит совершенно ясно.

– Для тебя, может быть.

Мы двигались снова – вернее, пытались двигаться – но я умудрилась запутаться настолько, что мы оба застыли в нелепой позе, мои ноги между его ногами, руки в каком‑то невообразимом узле.

– Как ты вообще… – Он посмотрел вниз на наши переплетённые конечности. – Это физически не должно быть возможным.

– Талант, – ответила я серьёзно.

Его ноздри раздулись.

Он распутал нас – терпеливо, методично – и отступил на шаг, проводя рукой по лицу.