Я послушалась. Пальцы двигались легко, без боли.

– Теперь согни в колене.

Я согнула. Всё работало.

– Магия, – выдохнула я. – Чёртова магия.

– Привыкай, – ответил Оберон, поднимаясь. – Теперь это часть твоей жизни. – Он протянул мне руку. – И первый урок о мире фейри: магия имеет цену. Всегда. Зелье сработало, потому что ты заплатила кровью. В нашем мире ничего не даётся даром.

Я взялась за его ладонь – тёплую, сухую, сильную – и осторожно спустила обе ноги на пол.

Холодный линолеум неприятно обжёг босые ступни. Я оперлась на его руку и медленно встала.

Первая секунда – нормально. Вторая – тоже. Я перенесла вес на исцелённую ногу…

И мир качнулся.

Ноги подкосились. Мир накренился, и я врезалась в него – в твёрдую стену мышц и горячей кожи.

Запах обрушился первым. Сосны и дождь, земля после грозы и что‑то дикое, первобытное – как если бы лес обрёл плоть и кровь. Под ухом гулко стучало его сердце. Быстро. Слишком быстро для того, кто всегда держал лицо невозмутимым.

– Осторожнее, – голос прокатился низкой вибрацией по груди, проник мне под рёбра. – Зелье исцелило кость, но мышцы ещё не окрепли.

Я подняла голову – и застыла.

Несколько сантиметров. Между нами было всего несколько чёртовых сантиметров.

Его взгляд упал на мои губы. Задержался. Секунда растянулась в вечность – тягучую, плотную, как мёд. Пальцы на моей талии впились сильнее, оставляя жгучие отпечатки даже сквозь ткань. Другая рука скользнула выше по спине – медленно, осторожно, почти к затылку…

Воздух сгустился. Потяжелел.

Я резко уперлась ладонью ему в грудь – твёрдую, горячую.

– Убери. Руки. Сейчас же.

Золото его глаз вспыхнуло. Зрачки расширились – тёмные провалы в расплавленном янтаре. Взгляд метнулся от моих губ к глазам, и между бровей легла складка – недоумения или раздражения.

– Или что?

– Или откушу тебе нос, – я толкнула сильнее, чувствуя, как под ладонью перекатываются мышцы. – А может, что‑нибудь ниже. На твой выбор, Солнышко.

Пальцы на моей талии разжались. Медленно. Слишком медленно – словно он наслаждался каждой секундой, отпуская меня по миллиметру. Усмешка скользнула по его губам – хищная, насмешливая, невыносимая.

– Что, думал, напряжёшь пресс, сверкнёшь мускулами, и я растекусь лужицей к твоим ногам? – Я покачнулась, хватаясь за спинку кровати.– Наверное, в твоём Подгорье с каждой прокатывало.

– Прокатывало, – согласился он, и в голосе звучало чистое, бесстыжее удовольствие.

Он скрестил руки на груди – демонстративно, медленно, чтобы мышцы перекатились под кожей. Сволочь знал, что делает.

– Но ты можешь выдохнуть, маленькая дерзость.

Шаг назад. Взгляд скользнул по мне – оценивающий, холодный, почти… скучающий.

– Я и не собирался тебя целовать.

Что‑то горячее вспыхнуло под рёбрами.

– Ну конечно, – я фыркнула, игнорируя жар, заливший шею. – А твой взгляд на моих губах – это что было? Случайность?

– Любопытство, – он пожал одним плечом – движение слишком грациозное, слишком текучее. – Интересно, сколько яда вытечет, если их открыть.

– Ах ты…

– У меня было тысячи лет, Кейт, – голос стал ледяным, режущим. – И бесчисленное количество любовниц. Фейри с кожей, сияющей лунным светом. Нимфы, чьи стоны звучали как песни. Смертные, которые умоляли меня остаться хотя бы на одну ночь. – Золотые глаза скользнули по мне от макушки до пят с убийственным безразличием. – Красивее. Опытнее. Покладистее.

Пауза.

– Так что не льсти себе, смертная. Ты нужна мне для артефактов. Не для постели.

Что‑то острое впилось в грудь – злость, унижение, ярость – смесь такая ядовитая, что горло перехватило.

– Отлично, – процедила я сквозь зубы. – Потому что ты мне тоже на хрен не нужен. Мы партнёры. Союзники. Сделка.

– Именно, – кивок – короткий, окончательный. – Так что прекрати фантазировать, как трахаешься с королём фейри, и займись работой. Холлоуэя нужно найти до заката.

– Я. Не. Фантазировала!

– Конечно, – усмешка стала шире, обнажив белые зубы. – Тогда почему твоё сердце до сих пор бьётся как у загнанной лани?

Он повернулся к окну – широкие плечи, узкая талия, линия спины, исчезающая под поясом джинсов.

Разговор окончен.

Я уставилась на его затылок, мысленно показав двойной фак.

Высокомерный. Самодовольный. Невыносимый ублюдок.

– Для протокола, – бросила я, не глядя на него, сосредоточившись на телефоне, – твои мускулы переоценены. Видела и получше.

Тишина.

Затем – низкий смех, тёмный и бархатный, скользнул по коже.

– Конечно видела, – в голосе слышалась чистая, неприкрытая издёвка. – Потому и не могла оторвать взгляд сегодня утром.

Я сжала телефон так сильно, что пластик треснул.

Гореть ему в аду.

– Ладно, хватит, – процедила я, отшвыривая телефон на кровать. – Мне нужно домой. За ноутбуком и оборудованием. Без них твоего коллекционера не найти.

Оберон обернулся – медленно, как хищник, учуявший добычу.

– Где дом?

– Недалеко.

– На машине?

– Машину придётся бросить, – я походила, проверяя ногу. Мышцы ныли тупой болью, но держали. Зелье сработало. – Мы её вчера угнали, или ты уже забыл? Скорее всего ищут. Поедем на автобусе.

Золотые глаза сузились.

– Что такое автобус?

Я фыркнула, натягивая куртку.

– Железная повозка. Больше машины. В неё набиваются смертные, ненавидящие свою жизнь, и едут на работу, которую ненавидят ещё сильнее.

– Звучит восхитительно, – в голосе прозвучало столько яда, что можно было травить армию.

– Добро пожаловать в реальный мир, ваше величество, – я застегнула молнию рывком. – Здесь нет золотых карет и прислуги. Здесь есть общественный транспорт и вонь чужого пота.

Желудок предательски заурчал – громко, жалобно. Когда я последний раз ела? Вчера утром в больнице?

– Голодна? – спросил Оберон, и в голосе прозвучало нечто похожее на… беспокойство.

– Выживу. Дома поедим. Пошли.

Его взгляд скользнул по мне – оценивающий, слишком внимательный.

– Ты бледная.

– Спасибо за наблюдение, доктор Очевидность.

– И шатаешься.

– Потому что вчера сбежала из больницы, убила грима и чуть не сдохла от укуса дикого фейри, – огрызнулась я, направляясь к двери. – Прости, что не соответствую стандартам бодрости.

Он догнал меня у порога – движение было быстрым, текучим, бесшумным.

– Ты мне нужна живой, Кейт, – голос стал низким, почти мягким. – Мёртвая ты мне не поможешь.

– Какая трогательная забота, – я толкнула дверь. – Прямо слёзы наворачиваются.

– Это не забота, – поправил он холодно. – Это практичность. Сделка работает только если обе стороны дышат.

Конечно. Сделка.

– Рада, что ты расставил приоритеты, – бросила я через плечо.

Мы вышли из мотеля. Краденая машина стояла на парковке – серая, невзрачная, с царапиной на капоте. Улика на колёсах.

– Оставляем, – сказала я, проходя мимо. – Если повезёт, найдут через пару дней.

Оберон натянул капюшон, пряча золотые волосы и слишком красивое лицо.

– А если не повезёт?

– Тогда будем убегать. Опять.

Усмешка скользнула по его губам – короткая, хищная, обнажившая белые зубы.

– Мне нравится, как ты мыслишь.

– Рада стараться, – пробормотала я, сунув руки в карманы.

Мы двинулись к остановке. Утро встретило нас серостью и сыростью – типичный белфастский март, когда небо сливается с асфальтом в одно грязное пятно. Город просыпался медленно, нехотя: редкие машины ползли по мокрым улицам, магазины зияли тёмными витринами, воздух пах дождём, выхлопными газами и холодным морем с залива Белфаст‑Лох.

Оберон шёл рядом – бесшумно, настороженно, оглядывая город так, словно тот мог напасть в любую секунду.

– Это всегда так выглядит? – спросил он, кивнув на серое небо.

– Что, уныло? – Я пожала плечами. – Добро пожаловать в Белфаст. Здесь три погоды: дождь, морось и "сейчас начнётся дождь".