Он поморщился, глядя на лужи.

– Ваш мир отвратителен.

– Ты уже говорил. Вчера. – Я остановилась у светофора, проверяя телефон. – Может, запишешь жалобу в книгу предложений? Адресуй Богу. Или эволюции. Кому там фейри молятся.

– Мы не молимся, – холодно ответил он. – Мы требуем.

Конечно требуют.

Самовлюблённые. Высокомерные. Невыносимые.

Светофор переключился. Я шагнула на дорогу, игнорируя ноющую ногу и голодное урчание в животе.

Ещё пара часов. Ноутбук. Еда. Может, душ, если повезёт.

А потом – работа.

Найти коллекционера. Получить артефакт. Избавиться от короля.

Простой план.

Желудок заурчал снова – громче, настойчивее.

Оберон усмехнулся.

– Твой живот не согласен с твоей выдержкой.

– Заткнись, – процедила я.

Усмешка стала шире.

Гореть. Ему. В. Аду.

***

Автобус прибыл через десять минут – старый, ржавый, с выцветшей надписью "Glider" на боку и запахом, который можно было описать только как "мокрая одежда, смешанная с отчаянием и дешёвым кофе".

Я купила два билета у водителя – угрюмого мужика с лицом человека, похоронившего все надежды и мечты, и мы забрались внутрь.

Салон встретил нас полумраком и сырым теплом. Пара пенсионеров дремала на передних сиденьях, студент уставился в телефон, наушники забиты в уши, женщина качала коляску механическими движениями.

Оберон замер на пороге.

Огляделся.

Выражение его лица – смесь отвращения, недоумения и чистого, неприкрытого ужаса – было таким, словно его затащили в средневековую темницу. Или на казнь.

– Почему здесь так пахнет? – прошептал он, морщась так, будто воздух физически причинял боль.

– Это называется "общественный транспорт", – прошипела я, хватая его за рукав и толкая к заднему сиденью. – Привыкай, Солнышко. Это твоя новая реальность.

Он опустился на сиденье – осторожно, как на трон из ржавых гвоздей, – и поморщился ещё сильнее, почувствовав липкую обивку под пальцами.

– Это…

– Не говори. Просто не говори.

Автобус рванул с места. Резко. Жёстко. Так, что мою голову откинуло назад.

Оберон схватился за поручень – костяшки побелели, мышцы рук напряглись, и чуть не упал мне на колени.

– Это безопасно? – выдохнул он, глядя в окно на проносящиеся мимо дома, размытые дождём в серые пятна.

– Относительно, – ответила я, стараясь не улыбаться. – Главное – не вставать, когда он едет, и не смотреть водителю в глаза. Они чувствуют страх.

Золотые глаза метнулись ко мне.

– Ты шутишь?

– Может быть, – я пожала плечами, пряча усмешку. – А может, нет.

Автобус резко затормозил на светофоре – визг тормозов, запах жжёной резины. Оберон качнулся вперёд, выругался на эльфийском – низко, гортанно, что‑то про "железных чудовищ", "смертных, потерявших рассудок" и "пытку, недостойную даже гримов".

Студент в наушниках покосился на нас. Женщина с коляской поспешно отвернулась.

– Веди себя тише, – прошипела я, пихая его локтем. – Люди смотрят.

– Потому что эта штука пытается меня убить, – прошипел он в ответ, вцепившись в поручень так, что металл погнулся. – Она живая? Это проклятие? Месть?

– Это просто автобус!

– Это орудие пытки!

Смех вырвался раньше, чем я успела его остановить – короткий, задушенный, но смех. Настоящий. Впервые за два дня.

Король фейри. Владыка Солнца. Повелитель огня и света, переживший тысячи лет и бесчисленные битвы. Боялся городского автобуса.

– Что смешного? – Он сузил глаза, глядя на меня так, словно я совершила государственную измену.

– Ты, – выдохнула я сквозь смех, вытирая слезинку. – Ты просто бесценен, ваше величество. Трое гримов – не проблема. Побег из больницы – легко. Но автобус? Автобус – это слишком.

Его челюсть напряглась. Мышца дёрнулась на скуле.

Он демонстративно отвернулся к окну, по‑королевски, – но я видела.

Краешек усмешки.

Еле заметный. Быстрый. Но настоящий.

Что‑то тёплое шевельнулось в груди – странное, непрошенное, опасное.

Я задавила это чувство и отвернулась к своему окну, глядя на серые улицы Белфаста.

Автобус дёргался на кочках. Дождь барабанил по крыше. Студент зевнул. Пенсионеры всё ещё дремали.

А я сидела рядом с королём фейри в общественном транспорте и думала, что жизнь – это чёртов абсурд.

И почему‑то – впервые за долгое время – это было почти… хорошо.

***

Мы вышли на остановке возле моего квартала.

Дождь почти прекратился, но воздух всё ещё давил – влажный, тяжёлый, пропитанный сыростью и выхлопами. Серые панельки окружали нас со всех сторон, как бетонные стены тюрьмы – типичная окраина Белфаста, где никто не задавал лишних вопросов. Где можно было исчезнуть. Раствориться. Умереть.

И никто не заметит.

– Вот здесь, – кивнула я на пятиэтажку с облупившейся штукатуркой, ржавыми балконами и разбитым окном на первом этаже. – Третий этаж.

Оберон окинул здание взглядом – долгим, оценивающим, полным молчаливого осуждения.

– Очаровательно, – пробормотал он.

– Заткнись, – буркнула я, направляясь к подъезду.

Мы поднялись по лестнице. Бетонные ступени, исцарапанные стены, лампочка мигала на втором этаже. Пахло сыростью, чьей‑то стряпнёй и мочой. На втором этаже орала музыка – тяжёлый рэп, бас бил в стены так, что вибрация отдавалась в груди.

Оберон поморщился, прикрыв нос рукой.

– У вас всегда так?

– Добро пожаловать в человеческий улей, – пробормотала я, доставая ключи.

Пальцы дрожали. Почему дрожали? Усталость. Голод. Адреналин.

Дверь моей квартиры была приоткрыта.

Я замерла.

Мир сузился до этой щели – узкой, тёмной, неправильной.

Сердце пропустило удар.

Нет.

Нет.

– Кейт? – Голос Оберона стал низким, настороженным. Он шагнул ближе, загораживая меня собой. – Что не так?

– Дверь, – прошептала я, не отрывая взгляда от щели. – Я закрывала её. Точно закрывала.

Всегда закрываю. Это рефлекс. Инстинкт. Выживание.

Может, забыла?

Нет. Я никогда не забываю.

Оберон коснулся моего плеча – тепло его ладони обожгло даже сквозь куртку – и мягко отодвинул меня назад. Лицо стало жёстким, каменным. Золотые глаза сузились, зрачки расширились – тёмные провалы в янтаре.

Хищник. Готовый к атаке.

Он бесшумно толкнул дверь ногой.

Она распахнулась с протяжным скрипом – громким, как крик в тишине.

Внутри горел свет.

Мягкий. Жёлтый. Чужой.

Я шагнула вперёд, но пальцы сжали мой локоть – сильно, почти до боли.

– Подожди, – прошептал Оберон.

Мы вошли вместе.

Квартира встретила тишиной – плотной, давящей, неправильной. Прихожая. Маленькая кухня слева. Гостиная впереди. Всё на месте. Вроде бы. Но воздух… воздух был чужим. Пах табаком, дорогим одеколоном и чем‑то металлическим.

Опасностью.

Я сделала ещё шаг…

И увидела их.

В гостиной, на моём диване, сидели трое мужчин.

Время замерло.

Тот, что посередине, был мне знаком. Слишком знаком.

Костюм дорогой, тёмно‑синий, без единой складки – сшитый на заказ, идеально сидящий на широких плечах. Лицо мясистое, с тяжёлыми щеками и холодными карими глазами – цвета грязи, цвета могилы. Короткая стрижка, аккуратная борода с проседью. Перстень на безымянном пальце – массивный, золотой, с гравировкой в виде вороны.

Винни Кроу.

Желудок камнем рухнул вниз, провалился куда‑то к пяткам.

Нет.

Он медленно поднялся с дивана – движение неторопливое, отрепетированное, полное холодной уверенности, – разгладил несуществующие складки на брюках и улыбнулся.

Широко. Почти дружелюбно.

Если не считать глаз. Мертвенно‑холодных. Пустых.

– Кейт, – произнёс он мягко, делая шаг вперёд. Голос был низким, бархатным, как у змеи перед броском. – Давненько не виделись, дорогая.

Пауза.

Улыбка стала шире, обнажив белые ровные зубы.