Лис вскочил на своего жеребца легко, одним движением, развернул его к воротам.

– Поехали.

Я пришпорила кобылу.

И мы помчались.

Прочь от дворца.

Прочь от боли.

Прочь от него.

Копыта стучали по зеленой траве, ветер бил в лицо, жёг щёки, сдувал слёзы, что всё ещё текли.

Но я не оглядывалась.

Ни разу.

Потому что оглядываться было не на что.

Меня ничего не держало.

Ничего.

И мне нужно было уйти.

Пока сердце окончательно не разбилось.

***

Мы ехали долго.

Сквозь мёртвые земли, что простирались вокруг, бесконечные и безмолвные.

Сначала весна ещё пыталась цепляться за жизнь – деревья стояли голыми, но в их ветвях чувствовалось ожидание. Земля была влажной, мокрой от талого снега, и кое-где сквозь грязь проступали первые робкие ростки. Воздух пах талой водой, мокрой корой и чем-то зелёным, просыпающимся.

Но чем дальше мы уходили от границ весеннего двора, тем больше мир вокруг погружался в безмолвие.

Деревья становились ниже, искривлённее. Ветви – чёрными, голыми, словно обугленными. Появился снег, сначала тонкими пятнами, потом всё гуще, плотнее, холоднее. Он больше не таял. Он лежал, как саван, укрывая всё живое, душил его под своей тяжестью.

Мы въехали в пограничье.

Место, где весна не доходила. Где время застыло, как вода в проруби, и ждало – чего-то, кого-то, неизвестно.

Здесь не было птиц. Не было зверей. Даже ветер, что гнал нас вперёд, казалось, боялся задержаться слишком долго. Он свистел между стволами – тонко, жалобно, словно плакал по тем, кто когда-то здесь жил и больше не вернётся.

Я ехала, и с каждым ударом копыт мир становился всё более мёртвым.

Лес превратился в кладбище.

Деревья стояли, как скелеты – чёрные, изломанные, с ветвями, что тянулись к небу, точно просили пощады. Кора отслаивалась лохмотьями, обнажая мёртвую древесину. Корни торчали из-под снега, как кости, выброшенные из могилы.

Снег здесь был не белым. Он был серым, грязным, с вкраплениями чего-то тёмного – пепла? золы? – будто небо когда-то горело и осыпалось на землю хлопьями смерти.

Холод здесь был другим.

Не таким, как во владения Морфроста – чистым, острым, обжигающим. Нет. Этот холод был гнилым. Он проникал под кожу медленно, методично, въедался в кости и оставался там, тяжёлым грузом, что тянул вниз, на дно, под лёд, под землю.

Я дышала – и воздух резал лёгкие, словно я вдыхала осколки стекла.

Каждый вдох был болью. Каждый выдох – облаком пара, что сразу же замерзал в воздухе и оседал инеем на губах, на ресницах.

Кобыла подо мной дрожала. Её бока вздымались и опускались тяжело, судорожно. Из ноздрей валил густой пар. Копыта проваливались в снег, и она спотыкалась, но шла. Шла, потому что я не давала ей остановиться.

Потому что если остановлюсь – всё рухнет.

Боль. Непонимание. Та картина.

Он целует её.

Руки на её талии. Губы на её губах. Глаза закрыты, будто он наслаждается этим. Будто она – это то, чего он ждал всю жизнь.

А я?

Жалкая смертная.

Слова стучали в висках, пульсировали в такт ударам копыт, резонировали в груди, где вместо сердца была рана – рваная, кровоточащая, зияющая.

Я думала, что после всех меток, после всей боли, которую я пережила, ничто уже не сможет ранить меня так глубоко.

Я ошибалась.

Потому что метки – это была физическая боль. Она обжигала, царапала, впивалась, но она проходила.

А это?

Это было как если бы кто-то взял моё сердце, положил его на ладонь и медленно, не спеша, сжал пальцы.

И я чувствовала, как оно лопается. Как из него вытекает что-то тёплое, живое, настоящее. Как на его месте остаётся пустота – холодная, тёмная, голодная.

Слёзы текли по щекам. Я не вытирала их. Они замерзали на коже, превращаясь в ледяные дорожки, и каждая жгла сильнее, чем огонь.

Ветер бил в лицо, сдувал волосы, хлестал по глазам. Я зажмурилась, но картина всё равно была там, под веками – яркая, чёткая, невыносимая.

– Элиза.

Голос Лиса вырвал меня из забытья.

Я подняла голову, моргнула, прогоняя ледяные слёзы.

Он остановился впереди, развернул жеребца ко мне. Лицо его было напряжённым, бледным. Глаза – янтарные, яркие на фоне мёртвого леса – смотрели на меня с чем-то похожим на беспокойство.

– Слезай, – сказал он негромко. – Нам нужен привал.

Я хотела возразить. Сказать, что нужно ехать дальше. Что погоня может быть уже за нами. Что каждая потерянная минута – это ещё один шанс для Верены найти нас.

Но когда открыла рот, голоса не было.

Горло было сухим, обожжённым холодным воздухом. Губы потрескались. Я не могла говорить.

Я просто кивнула.

Лис спешился – лёгким, плавным движением, словно его тело не знало усталости. Привязал жеребца к ближайшему мёртвому стволу, подошёл ко мне.

Я попыталась сползти с седла.

Ноги не слушались.

Они были не моими. Чужими. Ватными. Я не чувствовала их ниже колен – только тупую, ноющую боль, что разливалась от бёдер до пяток.

Я оттолкнулась от седла, попыталась встать на землю – и ноги подкосились.

Мир качнулся. Снег стремительно приблизился.

Но я не упала.

Лис подхватил меня – одной рукой под локоть, второй – за талию – удержал, пока я не нашла равновесие. Или подобие равновесия.

– Тихо, – пробормотал он. – Я тебя поймал.

Я оперлась на него тяжело, неловко, чувствуя, как всё тело протестует. Мышцы горели. Спина была одним сплошным узлом боли. Руки дрожали так сильно, что я не могла их контролировать.

Лис помог мне дойти до поваленного дерева. Смахнул снег ладонью, обнажив тёмную, влажную кору.

– Садись.

Я опустилась. Не села – упала. Тяжело, с облегчением, чувствуя, как всё тело сдаётся разом.

Дерево было холодным. Холод пробирался сквозь плащ, сквозь штаны, въедался в кожу. Но я была слишком измотана, чтобы это имело значение.

Я обхватила себя руками, сжалась в комок, пытаясь сохранить хоть немного тепла.

Лис достал из седельной сумки фляжку, присел рядом на корточки, протянул мне.

– Пей.

Я взяла фляжку дрожащими пальцами – они не слушались, соскальзывали с холодного металла. Подняла её к губам, сделала глоток.

Вода была ледяной, с металлическим привкусом, резала горло, как нож. Но я пила жадно, большими глотками, не в силах остановиться.

Лис перехватил фляжку.

– Медленно. Захлебнёшься.

Я кивнула, вытерла рот тыльной стороной ладони. На коже остались ледяные капли.

Лис отошёл к лошадям, проверил подпруги, снял с них седельные сумки, дал им передохнуть. Потом вернулся, сел рядом на ствол, вытянул ноги.

Мы сидели в тишине.

Абсолютной. Мёртвой.

Здесь не было звуков.

Ни шороха листьев – потому что листьев не было.

Ни пения птиц – потому что птицы не прилетали сюда.

Ни треска веток под лапами зверей – потому что звери обходили это место стороной.

Даже ветер, что гнал нас сюда, стих. Замер. Словно боялся нарушить покой мёртвых.

Снег лежал толстым, плотным покровом – нетронутым, девственным. Наши следы были первыми, что нарушили его. И от этого было ещё страшнее.

Будто мы вторглись туда, где не должны были быть.

– Где мы? – спросила я хрипло, и голос прозвучал чужим, далёким.

– На границе, – ответил Лис, не глядя на меня. – Между весной и ничем.

Я нахмурилась.

– Ничем?

Он кивнул, глядя вперёд, на мёртвый лес.

– Здесь нет двора. Нет власти. Нет магии. – Он провёл ладонью по стволу, на котором сидел, и кора осыпалась под его пальцами, превращаясь в труху. – Это место умерло давно. После падения домов. И больше не воскреснет.

Его голос был тихим, ровным, но в нём звучало что-то тяжёлое, давящее.

Я посмотрела на него – на его профиль, на напряжённую челюсть, на глаза, что смотрели куда-то вдаль.

– Покажи руку, – попросил он вдруг.

Я вздрогнула, вырванная из своих мыслей.