Последним трофеем перед тем, как отпустить.

А я… боги, я поверила. Я действительно поверила, что прошлая ночь значила что-то. Что его взгляды, его прикосновения, его слова были искренними. Что между нами было что-то настоящее, пусть и невозможное, пусть и обречённое.

Дура.

Наивная, слепая, жалкая дура.

Первая слеза скатилась по щеке – медленно, обжигающе горячая. Она оставила за собой жгучий след, добралась до подбородка, упала на простыню, что я всё ещё сжимала вокруг себя. Потом вторая, третья. Они текли всё быстрее, быстрее, пока я не почувствовала, как лицо становится мокрым, как соль разъедает губы.

Колени подкосились.

Дышать. Мне нужно дышать.

Но лёгкие не слушались. Грудь поднималась и опускалась рывками, судорожно, воздух застревал где-то на полпути и не доходил до конца. Мир поплыл перед глазами – размылся, исказился сквозь слёзы. Сердце колотилось слишком быстро, слишком громко, грохотало в ушах, заглушая все остальные звуки.

Чья-то рука легла мне на рот – тёплая, твёрдая – заглушив всхлип, что вырвался из горла прежде, чем я успела его остановить.

Меня развернули – быстро, но осторожно – и прижали спиной к стене.

Лис.

Его глаза были на уровне моих. Широко распахнутые, полные ярости и боли – ярости, которая клокотала где-то там, прямо под поверхностью, готовая выплеснуться наружу; и боли, глубокой, сочувствующей, той, что бывает, когда видишь страдание близкого человека и не можешь ничего сделать.

– Элиза, – прошептал он. – Дыши. Слышишь меня? Пожалуйста, дыши.

Я не могла. Я пыталась – боги, я пыталась – но воздух не шёл. Горло сжималось, грудь горела, и всё, что я могла – это стоять, прижавшись спиной к холодной стене, и трястись.

Лис убрал ладонь с моего рта и осторожно, медленно прикрыл дверь в кабинет. Она закрылась бесшумно – плотно, отрезая вид на них, на это. На него.

Потом он взял меня за плечи – крепко, но не больно.

– Смотри на меня, – приказал тихо. – Только на меня. Ни на что больше. Дыши со мной. Вдох.

Он втянул воздух – медленно, демонстративно, чтобы я видела, как поднимается его грудь.

– Выдох.

Я попыталась. Вдохнула – судорожно, с всхлипом, что застрял где-то в горле. Выдохнула – дрожаще и рвано.

– Ещё раз, – его голос был твёрдым, спокойным, якорем посреди шторма. – Вдох. Выдох.

Я послушалась. Вдох. Выдох. Ещё раз. И ещё.

Медленно – мучительно медленно – лёгкие начали слушаться. Воздух стал проходить глубже. Грудь перестала гореть. Сердце всё ещё колотилось, но уже не так безумно.

Но боль не ушла.

Она оставалась – острая, живая, пульсирующая где-то под рёбрами, там, где ещё час назад было тепло и счастье.

Я уткнулась лицом в его плечо.

Первый всхлип вырвался из меня – громкий, отчаянный – и Лис замер.

– Тихо, – прошептал он быстро, почти испуганно. – Элиза, тихо—

Но я не могла.

Слёзы хлынули потоком, рыдание поднялось из груди – такое сильное, что я задохнулась.

Лис выругался вполголоса, схватил меня за руку и резко потянул к двери.

– Идём.

Он вывел меня из комнаты – быстро, решительно – и едва за нами закрылась дверь, я сломалась окончательно.

Я плакала так, как не плакала, наверное, никогда – безудержно, отчаянно, всем телом. Слёзы лились потоком, горячие и солёные. Я не могла остановиться. Не хотела останавливаться.

Боль выходила наружу вместе с каждым всхлипом, вместе с каждым рваным выдохом, но её не становилось меньше. Она росла, заполняла всё пространство внутри, душила.

Лис притянул меня к себе, прижал мою голову к своей груди, обнял крепко – так, будто пытался удержать меня от распада.

– Тихо, – шептал он мне в макушку. – Элиза, я здесь. Всё будет хорошо. Я обещаю. Я здесь.

Но ничего не было хорошо.

Ничего не будет хорошо.

Потому что я отдала ему часть себя прошлой ночью – часть, которую нельзя вернуть. Не метки, не магию. Что-то другое. Что-то глубже.

И он просто… выбросил это.

Променял на неё.

На королеву.

На ту, кто подходит ему по статусу, по силе, по бессмертию.

Жалкую смертную.

Новая волна слёз хлынула с такой силой, что я не смогла сдержать стон – тихий, жалкий звук, что вырвался из горла помимо воли.

– Нам нужно уходить, – голос Лиса стал жёстче, решительнее. Он взял меня за плечи и отстранил, чтобы посмотреть в глаза. – Прямо сейчас, Элиза. Быстро. Если хочешь вернуться домой…

Дом.

Слово пробило сквозь пелену боли и отчаяния, зацепилось за что-то внутри – за тонкую нить здравого смысла, что ещё не порвалась окончательно.

Дом. Мама. Папа. Хлоя.

Место, где меня любят. Где я не жалкая смертная, а просто Элиза. Где не нужно доказывать, что я чего-то стою. Где мне не будут лгать, играть со мной, ломать сердце.

Я кивнула – резко, отчаянно, всё ещё не в силах выдавить слова.

Лис выдохнул с облегчением.

– Хорошо. Тогда слушай меня внимательно. – Он говорил быстро, тихо, но чётко, чеканя каждое слово. – Ты сейчас идёшь в свою комнату. Одеваешься. Берёшь только самое необходимое – рюкзак, тёплую одежду, всё, без чего не можешь обойтись. Ничего лишнего. Встречаемся у задних ворот через десять минут. Поняла?

Я кивнула снова.

– Десять минут, Элиза. Не больше. Если ты опоздаешь…

Он не закончил фразу. Не нужно было. Я поняла.

Если опоздаю – меня найдут. Остановят. И тогда я не смогу уйти.

Я оттолкнулась от него, вытерла лицо тыльной стороной ладони и побежала.

Босая, в одной простыне, с мокрым от слёз лицом.

Но я бежала.

По коридору – длинному, пустому, залитому утренним светом. Мимо высоких окон, за которыми цвели сады. Мимо картин на стенах и статуй в нишах. Камень под ногами был холодным, почти ледяным, но я не чувствовала боли. Только пустоту.

Добежала до своей комнаты. Ворвалась внутрь, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, пытаясь отдышаться.

Десять минут.

У меня есть десять минут, чтобы собраться и уйти из этого проклятого места навсегда.

Я оттолкнулась от двери и огляделась лихорадочным взглядом.

Одежда. Мне нужна одежда.

Бросилась к шкафу, распахнула дверцы. Внутри висели платья – красивые, дорогие, расшитые. Я смела их с вешалок на пол, роясь в поисках чего-то простого, удобного.

Нашла штаны – тёмно-серые, плотные. Тунику – чёрную, с длинными рукавами. Натянула на себя, не глядя в зеркало. Руки дрожали так сильно, что не могла застегнуть пуговицы с первого раза.

Сапоги. Стояли у кровати. Натянула их, зашнуровала кое-как.

Плащ. Висел на крючке у двери. Подарок Морфроста.

Рюкзак. Лежал в углу, там, где я его бросила.

Схватила его, открыла. Фотоаппарат. Он всё ещё был там, обёрнутый в мягкую ткань, целый и невредимый. Я провела пальцами по корпусу – единственная вещь из дома, что осталась.

Всё.

Больше ничего не нужно.

Я не хотела брать ничего, что напоминало бы об этом месте. О нём.

Накинула рюкзак на плечо, поправила уцелевшую лямки и выскользнула из комнаты.

Коридоры всё ещё были пусты. Слуги, видимо, ещё не проснулись, или занимались делами в других частях дворца. Хорошо. Никто не остановит, не спросит, куда я иду.

Я бежала – быстро, но тихо, стараясь не стучать сапогами по камню. Петляла по коридорам, спускалась по лестницам, пробиралась через залы.

Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно на весь дворец.

Наконец добралась. Тяжёлая дубовая дверь, обитая железом. За ней – двор, конюшни, а дальше – лес.

Свобода.

Толкнула дверь. Она подалась со скрипом, пропуская внутрь порыв теплого воздуха и кружащие лепестки цветов.

Лис уже ждал.

Он стоял у ворот, держа под уздцы двух лошадей – обе оседланы, готовы к дороге. Увидев меня, он кивнул коротко.

– Вовремя. Молодец. – Подвёл ко мне гнедую кобылу. – Садись. Быстро.

Я схватилась за седло, вставила ногу в стремя и с трудом забралась наверх. Руки всё ещё дрожали. Взяла поводья, сжала их так сильно, что костяшки пальцев побелели.