Проходит ещё время. Я знаю это, потому что так всегда бывает, и в своей одинокой тишине, пока холод и сырость проникают в мои кости даже сквозь импровизированный плащ, я думаю о том, сколько дней и ночей прошло мимо без моего ведома за всю мою жизнь… сколько раз я просыпалась под лестницей, мчалась на работу в маленькой кухне «Перчатки», ходила к Мар, бежала назад, убирала со столов и вычищала мусор… только чтобы лечь спать, утром снова встать и делать всё это заново.

Так много дней и ночей.

На самом деле, бесчисленное количество.

И вот я здесь, без уличного света для ориентира, плыву в неизвестном море часов, которые могут течь быстро или медленно… я не знаю… жду, когда вернётся мужчина, чтобы я могла его убить. Отсутствие часов или ритма повторяющихся действий становится настоящим испытанием для разума. Это так же дезориентирует, как прогулка по тёмной комнате… это — слепота времени, и чем дольше она длится, тем более сонной я становлюсь. Хотя я хочу оставаться начеку, мне не удаётся удержать тяжёлые веки открытыми, и как только они закрываются, я…

— Оставьте нас.

На звук мужского голоса я резко поднимаю голову. Я лежу на боку на каменном полу, используя руку в качестве подушки, ноги прижаты к телу.

Это солдат, наконец-то. И он запирает нас вдвоём в камере, не отрывая взгляда от пары охранников, которые отступают по его приказу. Как только они исчезают за дверью напротив, мужчина сразу же тянется к передней части своих штанов.

Он холодно улыбается.

— Я не знаю, что ты сделала, чтобы вызвать такой гнев, но я поздравляю тебя, твои усилия нам на пользу. Мне гарантировали, что нас не будут беспокоить. Столько времени, сколько я захочу.

Мои лёгкие борются за воздух, и я стараюсь подняться на ноги, когда солдат приближается ко мне… и вот он уже на мне, одна из его рук сжимает мою шею, другая лезет руку под фетровую накидку, чтобы начать ощупывать.

Я намерена быть сильной. Я собираюсь бороться. Я говорю себе, что должна кричать, пинаться и бить, выполнить предсказание…

Вместо этого я замираю.

Когда его грубые, жадные пальцы начинают рвать мою одежду, моя кожа сжимается от отвращения, а желудок сворачивается в комок. Я чувствую его дыхание и пот, ощущаю шерсть его рукава на своём животе и под грудью… а затем брюки исчезают, и он оказывается между моими бедрами.

Мужчина останавливается. Отстраняется и хмурится на меня.

— Я ожидал большего сопротивления с твоей стороны. Ранее ты была гораздо более многообещающей.

Солдат резко дергает мою руку вверх, прижимая к стене.

— Нечего сказать? Не собираешься умолять меня остановиться, шлюха?

Это слово вырывает меня из той безмолвной пустоты, в которой я укрылась. В одно мгновение я наполняюсь жаром: прилив начинается в кончиках пальцев и стремится к центру груди, когда внезапная ярость захлестывает меня… и я принимаю эту другую сторону, которая выходит наружу.

Из далека я слышу собственный голос, ровный и спокойный.

— Ты хочешь сопротивления, — говорю я.

Его ужасный смех подобен его рукам на моей коже — я не могу их вынести. И не собираюсь.

Ярость во мне удваивается, а затем взрывается, я начинаю дрожать, не от страха, а от накопившейся энергии, которая ощущается совершенно иначе, чем всё, что я когда-либо испытывала…

— Я говорил тебе. — Его губы касаются моей шеи. — Я хочу слышать, как ты умоляешь.

Солдат кусает меня за ключицу, и, когда я издаю крик боли, он снова смеётся.

— Ах, вот это уже лучше. Давай попробуем ещё раз… и если ты хорошо постараешься, завтра утром я обеспечу тебе быструю смерть…

Вздох, который он издает, уходит мне в ухо и отзывается в черепе.

Когда мужчина выпрямляется, он смотрит на меня с шоком.

— Что… ты сделала?

Я отдергиваю свободную руку… и снова бью. И теперь я смотрю ему в глаза, когда бью, бью, бью его в живот, снова и снова… с такой силой, что оттесняю солдата к грязной каменной стене.

— Ты хочешь сопротивления, — рычу я, когда снова вонзаю в него хрустальный нож. — Причинять мне боль, пока я умоляю о пощаде?

Я вонзаю нож ещё раз, так глубоко, что моя рука погружается в его живот… и теперь я проворачиваю лезвие и веду оружие вверх. Кровь брызгает мне на лицо и горло, тёплые капли наверняка запятнают мою душу. Но я сорвалась с цепи, и акт убийства питает месть внутри меня…

Красные искры падают с потолка, пока солдат не забивается в угол, всё ещё с выражением полного удивления на лице. Не знаю, из-за того ли, что сверкает и мерцает в воздухе, или из-за того, что с ним сделали… мне всё равно. Когда он начинает отхаркивать кровь, солдат сбивает свою шляпу, открывая лысеющую голову и родинку на виске размером с монету.

Перешагивая через его бедра, я смотрю на садиста, как кровь капает с моего кулака и окропляет разъезжающуюся ширинку его брюк.

Я говорю себе, что нужно уходить. Дверь камеры снова закрыта, но я вижу, что он не потрудился запереть её за собой. Всё, что мне нужно сделать — это выскользнуть и пробраться по коридорам и туннелям обратно к тому месту, где Мерк…

Никого вокруг нет, и нет причин бояться шума. У меня есть время, потому что солдат сказал другим охранникам оставить нас в покое и хвастался, что волен потратить столько времени, сколько захочет.

Пока эти мысли мелькают в моей голове, я не понимаю, почему трачу на них время…

Тёмная волна энергии, что течёт внутри меня, захватывает всё. Даже будучи в ужасе, я не могу бороться с импульсом, который управляет мной.

Наклонившись вперёд, я ставлю ногу ему на пах, пока весь мой вес не опускается на его лобок, и солдат начинает корчиться подо мной, хрипло вскрикивая.

В тот момент, когда его рот открывается, я наклоняюсь вниз, отводя руку назад…

И вонзаю хрустальный нож ему в пасть.

Всё тело офицера судорожно дергается, его руки и ноги бьются о каменный пол, глаза закатываются, когда он кашляет кровью и давится ею. Но я ещё не закончила. Я убираю кулак, ощущая его зубы на тыльной стороне своих костяшек… и затем втыкаю нож ещё раз, в то место, которое он собирался использовать, чтобы причинить мне боль. Всё, что он может делать — это стонать и корчиться, его залитые кровью руки тянутся к ширинке брюк, которую он так спешил расстегнуть. А после… он больше не двигается.

В дрожащей тишине, что следует за этим, я слышу тяжёлое дыхание и удивляюсь, как он вообще может что-то вбирать в свою грудь…. а потом понимаю, что это я. Я хриплю от боли.

Когда я забираю свой кристальный нож из его интимного места, последние красные искры падают с потолка камеры, и моя ярость начинает утихать.

Стоя над солдатом, мой разум проясняется, и я… ужасаюсь тому, что сделала, особенно когда смотрю на изуродованное тело: я не лучше демонов, вспарывающих людей подобным образом.

— Он бы изнасиловал меня и убил, — произношу я вслух. — Это ради выживания.

Может быть. До того последнего момента…

Звук открывающейся двери заставляет меня обернуться. Инстинктивно я засовываю хрустальный нож обратно в карман под моим самодельным плащом. Конечно же, кровяное пятно, которое я оставляю, выдает — у меня есть оружие.

А обезображенное тело разве нет?

И потом, глупо, но я поднимаю руки — обе: одну, покрытую кровью, и другую, относительно чистую, словно кто-то направляет на меня один из тех пистолетов.

Это не стражники. Та советница.

Когда она подходит к камере, я фокусирую взгляд на её подбородке. Он опускается, когда она явно смотрит на солдата, а затем выравнивается, когда женщина обращает внимание на меня.

Ну… меня всё равно собирались убить.

По крайней мере, я забрала с собой отборную мразь.

Когда тишина затягивается между мной и визарэ королевы, я чувствую кровь офицера у меня в рукаве. То, что брызнуло мне в лицо, уже высыхает, и мои поры стягивает, когда она испаряется. Глупо, но я задумываюсь, как бы мне отстирать пятна со штанов Джулиана… хотя вряд ли я когда-нибудь снова его увижу, если по какому-то чуду выберусь отсюда живой.