Кузнец с безнадёжностью проводит мясистой лапой по лицу.

— Значит, она ещё жива.

— Да. И ты поступишь как должно по отношению к ней.

Я наклоняюсь и смотрю на него из-под капюшона. Когда наши взгляды вновь пересекаются, как молния, разрывающая дерево, я снова ощущаю его муки, и с отвратительным удовлетворением вдыхаю его раскаленную боль.

Голос, который выходит из моих уст, поднимается из глубины души, вибрирует между нами, глубокий и низкий:

— Я узнаю, если ты не сделаешь этого.

Страх, вспыхнувший в его налитых кровью глазах — рычаг, который у меня есть над всеми жителями. В дневном свете, в безопасности фонарей и толпы, деревенские жители сторонятся меня, но при этом они обращаются ко мне. Каждый, по-своему, искал меня для незаконных дел и стал свидетелем странного и тревожного чуда.

Так что, хотя танец со смертью — моя единственная особенность, они предполагают, что у меня есть и другие средства воздействия.

Мне вполне достаточно того, что этот человек страшиться всего, что я могу с ним сделать.

Высказавшись, я выпрямляюсь.

— Похорони своего мальчика должным образом, как ты не похоронил свою жену и дочь, которых потерял первыми. И знай, что в момент твоей смерти, где бы я ни была и чем бы ни занималась, я узнаю об этом… и я возрадуюсь.

Я не предупреждаю его остерегаться кузнечного горна. Не предупреждаю о скором несчастном случае. Не упоминаю об огне, которое сначала заберёт его плоть, а затем и жизнь.

Я ухожу, как пришла, крадучись в ледяной дождь и опасную ночь. Завтра мне нужно будет увидеть Мар. В переполненной таверне в столь позднее время достаточно столов, которые нужно протереть, беспорядка, который нужно убрать, кружек, нуждающихся в мойке. Но не всё это, и даже не мой пожилой пациент, оставленный на ночь без помощи, занимает мои мысли.

Другая сторона меня, та, что в основном скрыта и которую я не воспринимаю как себя, вырвалась на свободу, и как лошадь, выбежавшая из стойла, нет лёгкого способа вернуть гнев и месть под контроль. Так трудно видеть одно и то же, из раза в раз.

И быть использованной и выброшенной, как эти молодые женщины.

Возвращаясь к таверне, я почти надеюсь встретиться с тем, что шло по моим пятам. Хотя я бежала от того, что преследовало меня ранее ночью, мою собственную правду игнорировать нельзя.

Я — одно из тех существ в темноте, которых боятся деревенские жители.

И в таком моём настроении они имеют полное право бояться.

В таверне особенно шумно. Мужики из деревни размахивают кружками, запрокидывая головы назад, когда они запускают свой смех, как пушечные ядра, в то, с чем вторжение мистера Кэвениша заставило их столкнуться. Воздух пропитан смрадом кислого пота и резкостью эля, и, скользя к очередной пустой кружке, я проверяю дверь. С тех пор как я вернулась, мне удалось несколько раз пробраться в мою нору под лестницей и приготовить больше жевательных свёртков для Элли.

Её мужу лучше бы появиться.

С мрачным выражением лица я пробираюсь сквозь столы и стулья, которые занимают большую часть пространства. Барная стойка тянется вдоль дальней стены, и я направляюсь к концу изрезанного и запятнанного прилавка, добавляя свою долю к дюжине или около того, которые мне придётся убрать до конца вечера…

Раздается крик и грохот падающих стульев. Затем взрыв хохота, когда трое мужчин, которые не могут идти прямо, начинают пробираться к выходу.

— Не стой там, возьми швабру, — приказывает мистер Льюис.

Он появляется из дверного проёма в углу, который ведёт в его личные покои. В своём ворчливом недовольстве мужчина является полной противоположностью жены, которую он потерял пару лет назад. Я пыталась спасти её, но упустила нужный момент. Я могла бы поверить, что он злится на меня за это, но на самом деле я не нравилась ему даже до того, как он овдовел.

— Да, мистер Льюис.

Швабра и ведро находятся за барной стойкой, и бармен, который тянет рычаг бочки так, будто хочет вывернуть себе руку из сустава, сверкает на меня взглядом, когда я вхожу на его территорию. Он — единственный, чьё отвержение не обижает меня. Ему не нравится его работа, не нравится таверна, не нравится мистер Льюис. Ему вообще никто и ничто не нравится.

Рядом с личной дверью нашего работодателя есть водяной насос и слив, и я ставлю ведро со шваброй под кран. Металлическая ручка тёплая на ощупь, и когда и прилагаю силы…

— Да! Давай!

— Давай …

— …давай!

Начинается речитатив, и разговоры утихают. Саллае Мэй бросает игривый взгляд на потного, бородатого мужчину, который зовет её громче всех. На ней платье небесно-голубого цвета с таким глубоким вырезом, что один основательный вздох полностью откроет верхнюю часть её кормилиц, а длинные светлые волосы накрывают голые плечи подобно шали.

— Медная монета, так? — поддразнивает она, подходя к бородачу, приподнимая юбку и ставя изящную ножку в чулке между его ногами на сиденье стула.

Когда медяк оказывается у неё в руках, она поднимает его вверх, и клиенты замолкают, переходя на шепот. Все взгляды в зале прикованы к Саллае Мэй, и она, спрятав пенни в декольте, дефилирует к барной стойке. Бармен выглядит так, будто собирается уйти, но ныряет под прилавок и достает тонкий бокал на изящной ножке.

— Спасибо, — говорит женщина с преувеличенной вежливостью.

— Это не дёшево, — бурчит мистер Льюис.

Саллае Мэй высоко поднимает фужер, усаживаясь на барную стойку.

— Я тоже не дешевка.

Я уже видела этот трюк… ну, мы все его видели, но мужчинам нравится наблюдать за тем, как она делает глубокий вдох, а мне неинтересно её дыхание… поэтому, пока Саллае Мэй прочищает горло, я пользуюсь моментом, когда толпа успокаивается. Толкая ведро к месту, где ушедшие пьянчуги разлили несколько кружек, я опускаю грязную швабру на пол. На барной стойке Саллае Мэй открывает рот и издаёт высокий звук в бокал. Голос проникает в ухо, как нож, и она делает его ещё выше и громче. Выше. Громче. Выше…

Стекло разбивается с брызгами, сверкающими в свете фонаря.

Вздохи и аплодисменты звучат громко и продолжительно, как будто она подняла коня над головой. Саллае Мэй в восторге от внимания и остаётся на месте, держа тонкую ножку бокала и поправляя свои волосы…

Дверь открывается.

То, что входит внутрь, высасывает весь звук и воздух из таверны.

Воин возвышается не менее чем на шесть длин. Его мощное мускулистое тело облечено в ржавую металлическую сетку и чёрный кожаный плащ, массивные ноги завернуты в чёрную кожу. У него на бедре висит кортик, на втором — кинжал, а из-за плеча торчит толстая рукоять широкого меча, всегда готового к бою.

Никто не двигается, даже Саллае Мэй не осмеливается слезть с барной стойки.

Мужчина делает шаг вперед и хлопком обрубает холод за дверью. Его волосы длинные и чёрные, заплетены в косы по обеим сторонам, чтобы не мешать лицу. Он чисто выбрит, челюсть квадратная и четкая, нос прямой, как стрела. Я стараюсь не встречаться с его взглядом напрямую, но периферийное зрение подсказывает мне, что один его глаз потерян в бою: шрам разрезает бровь и тянется к виску, мутная белизна смотрит на мир. Однако эта травма ничуть не умаляет его силу и власть… или сексуальную энергию, которая искрит словно молния.

Он обладает… животной красотой.

Продажные женщины явно осознают его мужественность. Вокруг столов они расправляют крылья так, как это не имеет ничего общего с их профессией. Мужчины, напротив, похоже, совсем перестали дышать.

Мистер Льюис поднимает на плечи свои подтяжки, которые свисали небрежно.

Его голос напряжен, когда он говорит:

— И чего ты хочешь?

Как будто он уже устал от того, что эта дверь открывается навстречу неприятным сюрпризам.

Воин медленно осматривает таверну, а пьяницы шевелятся на своих местах, напоминая мне беспокойное стадо, осознающее, что на пастбище вошел голодный хищник.