Убежденная, что схожу с ума, я брожу по спальне, и мои шаги приводят меня к окну. То, что я нахожу там — единственное, что может отвлечь меня: Мерк оставил свой дневник открытым, и в свете фонаря изящные штрихи карандаша отрываются от бледной бумаги и формируют нечто с глубиной и шириной, словно страница — это окно, и я смотрю на настоящий пейзаж.

Это ворота между парой каменных пилонов, а кованое железо изогнуто в прекрасном узоре сердец и цветов.

Я веду кончиками пальцев по рисунку, удивляясь, как человек с такой грубой силой мог так искусно владеть карандашом.

Мне не следует просматривать другие его рисунки, но я всё же это делаю, начиная с самой первой страницы. Это пейзажи, один за другим, начиная с горного хребта. Затем — зелёная долина. И ещё один каскад гор, но на этот раз с перспективы тропы. Озеро. Дорога. Центр деревни. Луг… и, наконец, ворота.

Хмурясь, я смотрю на преграду, гадая, что скрывается за ней, как будто это реально, и я стою перед воротами. Но из того, что я вижу между завитками и штрихами графита, кажется, там просто ещё один луг.

Я снова возвращаюсь к началу, и, листая страницы во второй раз… я понимаю, что это путешествие. Не наше, но, возможно, то, которое он когда-то совершил.

Или, может быть, это путь к его дому.

Я возвращаю дневник на место и думаю о том, куда он собирается двинуться дальше. А потом я задумываюсь о будущем горничной. Даже если Мерк спасёт её от повара, что ждёт её в этом суровом месте? Насколько я могу ей помочь — когда мне нужно заботиться о собственном выживании? Здесь так много тёмных переулков, тёмных углов, тёмных ночей в Аванпосте.

И это предполагая, что демоны не придут…

В коридоре я слышу спор и подхожу к двери. Освобождая засов, я приоткрываю панель и выглядываю наружу. На лестнице двое мужчин толкаются друг с другом, их тела бьются о стены коридора. Третий крадётся мимо суматохи и проскальзывает в комнату одной из женщин с хитрой улыбкой, как будто намеревается забрать то, за что они борются.

Я сосредотачиваюсь на лице проститутки, которая приветствует незваного гостя в своей спальне. Она не боится драки… или мужчин. И я вспоминаю пару, которая пела. И других, которых я видела.

Ту, которую Мерк…

Я вытряхиваю это видение из головы.

Несмотря на всю выпивку, насилие и уличные потасовки, женщины здесь были целы, с ними не обращались грубо, судя по всему. Более того, они никогда не показывали страха или дрожи, и значит, то немногое, что я наблюдала, на самом деле является нормой: они защищены в этом заведении.

Вот почему они не боятся… и остаются невредимыми… только если не решают иначе за плату.

И с внезапной ясностью я понимаю, кто их охраняет.

Я выхожу из комнаты с непокрытой головой и пока иду по коридору, мужчины, которые бездельничают у дверей возле лестницы, мгновенно трезвеют, отворачиваются или начинают поправлять пропитанную медовухой одежду. Женщины, которые задерживаются в дверях вместе с ними, изучают меня. Блондинка, с которой был Мерк…

Ну, её нигде не видно. И меня терзает глупая паранойя, что они снова вместе, но, конечно, это абсурд.

Ведь он убивает кого-то ради меня.

Спускаясь по ступенькам, я проклинаю себя и Анатос в целом. Шум в таверне напоминает мне «Перчатку», но я не чувствую ностальгии. Я слишком занята, репетируя свою речь. Достигая нижней площадки, я поворачиваюсь к дверце в кухню. Затем выглядываю в толпу. Я не вижу горничной с короткой стрижкой, побитым лицом и прекрасным голосом.

Я беспокоюсь, что уже слишком поздно. Если это не так, мне нужно двигаться дальше.

Чувство отчуждения охватывает меня, когда я вхожу в море посетителей, запах пота, медовухи и грязи ослабевает вместе с голосами. Мимолетные удивленные взгляды, которые я получаю, кажутся мне далекими, и когда стулья отодвигаются с моего пути, я с презрением оцениваю игроков и дегенератов за их жалкую потребность в выпивке и сексуальных утехах. Они не более чем стадо скота, бродящее по пастбищу краткосрочных удовольствий.

И я ненавижу их.

Я продвигаюсь до самого конца зала, к столу на козлах и к суровым, трезвым мужчинам, которые выстраиваются по его дальней стороне, лицом к посетителям, работающим женщинам, барменам и горничным.

Цилиндр там, председательствует с края группы.

Я не могу прочитать его лицо из-за широких полей шляпы. Всё, что я вижу — это безжалостный резкий контур его челюсти и тёмные виски.

— Это приятный сюрприз, — говорит он низким, гладким голосом. — Но где ваш муж? Занят?

Его внимание, кажется, уходит на пол, и у меня возникает мысль, что он в курсе, что Мерк ходил к одной из проституток… и нарочно дразнит меня.

— Если это причина вашего визита, — протянул он, — боюсь, я не смогу вам помочь. Я бизнесмен, а не проповедник, чтобы обсуждать мораль сбившихся с пути мужей…

— Мне нужно поговорить с вами. Наедине.

Цилиндр откидывается в своем кресле, которое больше всех остальных. Трон для деспота, который правит кулаком, несмотря на свои изысканные одежды.

— Почему же вы хотите это сделать? Поговорить со мной. — Затем он растягивает последнее слово, словно это финальная строка песни: — Наедине.

— У меня есть просьба.

Хохот, который звучит в ответ, напоминает мне его улыбку у того ручья — предостережение. Как шипение змеи.

— Это не должно вас удивить, — отвечает он, — но я не склонный к благотворительности человек.

— У меня есть что предложить взамен.

Я чувствую, как его взгляд медленно скользит по мне, и мне интересно, что он думает о моем одолженном наряде, который соответствует одежде местных жителей. Я не встречаю его взгляда. Вместо этого я сосредоточена на бриллиантовой булавке для галстука, которая держит его шейный платок. Она размером с кусок мрамора. И затем мой взгляд переходит на перстень на его правой руке. Я не узнаю сине-зеленый камень, но уверена, что он очень ценный.

Его команда молчалива и неподвижна, и, учитывая, что я привыкла к мужской склонности давить на слабости, я удивляюсь, что никто из них не дразнит меня. Они определенно солдаты, и, как и в любом полку, у них есть форма: все одеты в вариации того, что носит Цилиндр — изысканные костюмы тёмных цветов, дополненные жилетами и золотыми карманными часами, которые бросаются в глаза… и, без сомнения, оружием, не выставленным напоказ. Ближайший к нему, сидящий у него под локтем — с бородой. Остальные — с усами или бакенбардами.

— Я заинтригован… до определенной степени, — говорит главарь. — А что насчет вас?

— Я встречусь с вами наедине.

— Это мои люди. — Указывая на собравшихся, он в тусклом свете сверкает кольцом на мизинце. — Для них нет ничего конфиденциального.

Я не верю ни единому слову.

— То, что я предлагаю, предназначено лично вам.

— Вы пытаетесь убить своего мужа? — Цилиндр стучит пальцами по столу, словно ему становится скучно. — За то, что он сделал наверху с моей дэлиной? Как я уже сказал, семейные разборки не входят в круг моих интересов, и если вы попытаетесь втянуть меня в нечто подобное, предупреждаю вас, я могу вмешаться.

— Это не имеет ничего общего с ним.

Я чувствую, как его взгляд становится жестче, и удерживаю свою позицию на его булавке для галстука.

— Если мы окажемся «наедине», я не думаю, что он разделит ваше мнение. — Цилиндр встает со своего трона. — Как хотите. Мне не свойственно отказывать даме.

Наклонившись вбок, он понижает голос и говорит с бородатым. Затем он приглашает меня пройти к стене за столом. Срабатывает некий механизм, возможно, от того места, куда он ставит ногу, и секция стены сдвигается вбок, открывая узкий коридор, освещенный единственным фонарем.

— После вас.

Галантный жест, которым Цилиндр указывает мне путь, не должен вводить в заблуждение, и мне не следовало бы оставаться такой спокойной, когда я ступаю в скрытый коридор. Я не боюсь его, ведь знаю, что могу предложить нечто бесценное, даже если он считает это всего лишь чем-то несущественным — моим телом.