Я должна его найти. Я не могу оставаться один на один с этим откровением, хотя он наверняка уже в курсе, что здесь произошло.

При условии, что он не бросил меня.

Когда я начинаю идти, пепел скрипит под подошвами моих тапочек, а запах гари и мёртвых тел становится единственным, что я ощущаю в носу, эта ядовитая смесь заполняет мои ноздри и стекает по горлу. Переходя на бег, несмотря на скованность в теле, я пытаюсь обогнать этот смрад.

И тогда я перестаю об этом думать… я больше не думаю ни о чем…

Я прохожу мимо последних двух домов, и передо мной открывается широкий вид на северо-запад. Но вместо огороженного пастбища и внешних холмистых полей меня привлекает одинокая фигура, стоящая посреди травы.

Мерк стоит ко мне спиной. Его чёрные волосы колышутся на ветру, который дует в его сторону, мужчина купается в золотом свете восходящего солнца, широкое лезвие меча в его руке сверкает серебром. Рядом с ним наша лошадь щиплет сочную зеленую траву, привязанная поводом вокруг каштановой шеи.

Меня тянет позвать Мерка, но от чего-то слог застревает в моём горле.

Я никогда не видела его таким неподвижным, и меня беспокоит, что он заметил что-то опасное вдали. Я осматриваю горизонт, до самого склона снежных гор на западе от нас. Широта этого пейзажа не похожа ни на что из того, что я когда-либо видела раньше, и чувство головокружения грозится сбить меня с ног.

В ландшафте ничего не движется. Ничто не приближается… ни к мужчине… ни ко мне.

Тем временем Мерк продолжает стоять там, как статуя, его фокус не смещается, это жуткое отсутствие движения заставляет меня задуматься, заметил ли он символы возле дверей, знает ли, что они значат… и тревожится ли о том, где нам пришлось провести ночь. Но это не имеет смысла. Он — наёмник, который обошел весь континент, чтобы калечить или убивать за тех, кто заплатит ему больше. Он видел подобную жестокость прежде, в той или иной форме.

Может, даже сам время от времени её совершал.

С течением времени и с ужасом, свернувшимся в моём животе, я понимаю, что должна оставить его в покое. Но не стоило надеяться, что я могу быть рассудительной в отношении этого человека. Не в силах сдержаться, я прохожу через открытую калитку и направляюсь в пастбище, пересеченное ленивым ручьем.

Мерк не поворачивается ко мне. Даже когда я поднимаюсь на изогнутую спину хлипкого моста, пересекающий кристально чистую воду, и дерево скрипит под моими ногами. Однако лошадь слышит моё приближение и вытягивает шею, бросая мимолетный, безразличный взгляд… прежде чем с тихим ржанием снова погрузиться в энергичное поедание травы.

А Мерк, похоже, всё ещё не замечает меня.

Остановившись, чтобы оглядеться ещё раз, я вижу лишь поля, засеянные культурами, которые не убрали до первых заморозков, накрывших эту территорию всего несколько ночей назад. Тыквы и дыни помяты и потемнели, листья засохли…

Мерк отпускает повод и начинает уходить, как будто в трансе. Подойдя к двухрядному забору, ограждающему сельскохозяйственный участок, он прячет свой меч в ножны, наклоняется и продолжает путь к первому ряду растений. Присев на корточки, он погружает руку в тёмную землю. Когда комья сыплются сквозь его пальцы, его голова снова поднимается к горизонту.

Куда бы он ни ушел в своих мыслях, эта картина не для чужих глаз. Из-за этого я не могу отвернуться. Я захожу вправо, пока не вижу его профиль…

Страдание на его лице вырезает новые черты на тех плоскостях и углах, с которыми я так хорошо знакома. Он выглядит старше своего возраста и истощен до такой степени, что кажется больным. Вместо того чтобы склоняться по своей воле, он выглядит так, будто его сокрушило бремя столь тяжелое, что даже он больше не в силах его вынести.

Единственная слеза дрожит на краю его изуродованного глаза, запутавшись в длинных чёрных ресницах.

И я ошибаюсь. Его взгляд не устремлен к горизонту.

Он смотрит на посевы. Он пристально смотрит на засеянные ряды культур, и если бы я не знала лучше, я бы сказала, что он сожалеет о потере, как будто сам был фермером, который заботился обо всем этом…

Слеза вырывается на свободу и скатывается по склону его щеки во впадину под жесткой челюстью. Он не стирает её, даже когда капля скользит вниз по его горлу. Мерк, похоже, не замечает, что плачет, так же как не замечает ни меня, ни лошадь.

Картина мужчины, устремившего взгляд с такой тоской на то, что было тщательно вспахано, должна была бы трогать. Но он не фермер. Он одет для войны. А эти растения принесли пищу, которая теперь несъедобна, потому что люди, которые должны были собрать и съесть овощи, все мертвы.

Так что это сцена горя и утраты, предостерегающий образ того, что происходит, когда насилие проникает в сообщество.

— Что с тобой? — говорю я тихо.

Мерк резко разворачивается, и на этот раз его руки не тянутся к оружию, он не проявляет агрессии. Он поднимает руки в защитном жесте, готовясь к нападению, и в процессе валится назад в один из рядов, раздавливая высохшие листья и гнилые овощи.

Когда Мерк отскакивает от меня, я почти встречаюсь с его взглядом… и на этот раз меня спасает не моё нежелание знать его судьбу. Я хочу предоставить ему немного уединения.

Но уже слишком поздно для этого, не так ли?

— Извини. — Я вытягиваю руки и стараюсь выглядеть безобидно. На самом деле это не так уж сложно. — Я… Я просто волновалась за тебя.

Он просто смотрит на меня, словно его разум борется с реальностью, которая только что вторглась в его мир.

Позже, гораздо позже, я пойму, что именно здесь я начала в него влюбляться. В данный момент я слишком озадачена, чтобы думать о своих чувствах. Всё, что я точно знаю — что я внезапно осознала, что между нами есть нечто общее: под моим плащом и его силой мы не так уж различаемся, как мне казалось.

Он тоже страдает по-своему.

— Что ты здесь делаешь? — голос Мерка ломается, и он трёт лицо, словно пытается согнать онемение. — Почему ты…

— Я увидела, что лошадь ушла.

— И ты подумала, что Джулиан прав насчет меня, и я сбежал.

Его голова вновь поворачивается к полю. Когда он не говорит ничего и не пытается подняться на ноги, я делаю несколько шагов в его сторону.

— Поговори со мной, Мерк. — Когда прядь белых волос падает на моё лицо, я с нетерпением убираю её. — Как я могу помочь тебе?

Проходит некоторое время, прежде чем он отвечает:

— Я когда-то был фермером. — Он снова запускает пальцы в землю и сжимает ещё одну горсть плодородного тёмного крошева. — Прежде… чем я стал другим.

— Ты не обязан жить и умирать за деньги. — Не получив ответа, я настаиваю: — Неужели ты не можешь вернуться на север? Наверняка там есть свободная земля в том месте, которое я знаю, ты точно любишь. Я слышала тоску в твоем голосе, когда ты говорил о горах и деревьях.

Ответ, когда он наконец произносит его, звучит тихо и несёт в себе какое-то поражение, которое я не ассоциирую с его силой:

— Ты ничего обо мне не знаешь.

— Ты не прав. — Когда Мерк качает головой, я возражаю: — Я смогла выжить только благодаря тому, что оценивала людей вокруг себя, особенно мужчин. И ты можешь решить, куда пойти и что делать, что недоступно большинству людей.

— Для меня нет дороги назад.

Я думаю о том, что он сказал мне в туннеле.

— Тогда сделай другой шаг вперед.

— Я не могу.

— Почему?

— Из-за тебя. — Он отбрасывает землю в сторону, вскакивает на ноги и нетерпеливо вытирает ладонь о свои штаны. — Жди меня в доме. Мы уходим как можно скорее, но лошади нужно ещё поесть.

Может быть, это правда. Но не по этой причине он хотел остаться здесь, в одиночестве.

— Хорошо.

Я отворачиваюсь, а его пустой взгляд, устремленный к горизонту, преследует меня, и я понимаю, что никогда не смогу его забыть.

Мы сбросили вуали.

Но только один из нас готов это признать.

Когда Мерк наконец возвращается, я сижу на ступеньках дома рядом с седлом, нашими мешками и его плащом. Я не поднимаю глаз на мужчину или лошадь, потому что боюсь, что на моём лице отразится всё, что я чувствую. Сейчас, когда я больше не прячусь за капюшоном или вуалью, мне приходится учиться контролировать лицо, когда я совершенно не в себе.