Первый шёлковый канат выстреливает и захватывает мою талию. Следующий приходит с противоположной стороны и цепляется за переднюю ногу Лаванте.

Когда Мерк размахивает своим широким мечом, чтобы избежать захвата, лошади в панике поднимаются на дыбы, но уже слишком поздно. Мы попали в ловушку, запутанные в липких клубках паутины, мешающей рукам и ногам, телам и копытам. То, что нападающие оставляют наши головы на поверхности и ноздри лошадей свободными, говорит о том, что они собираются сохранить нам жизнь, пока питаются нашими телами.

А пауки всё продолжают наступать, взбираясь на крыши и спускаясь с вершин обелисков; непрерывный звук их суетливого движения станет тем, что я буду помнить вечно.

Хотя нам осталось не так много времени.

Запертая в коконе, который сковывает меня, я стараюсь посмотреть на Мерка. Он сражается с собственными оковами, его широкий меч торчит из белого шелка, который его пленяет.

— Судьбы, — выдавливаю я с трудом, — что я наделала?

— Ты нас убила, — резко отвечает он, когда ещё больше пауков устремляется к нам.

Пауки щелкают своими челюстями, приближаясь к нам, их клыки скрежещут… один, отделяясь от стаи, направляется прямо ко мне. Лаванте испускает отчаянное ржание. Он не может видеть, паутина накрыла его голову, но я знаю, что он чувствует их запах. Он дергается подо мной, его беспорядочные и безуспешные движения передаются в моё тело через седло. Я борюсь и не могу выбраться, толкаясь против миллиона тончайших нитей, которые сковывают меня.

Паук, который уделяет мне особое внимание, поднимается к основанию кокона сзади, его ярко-красные ноги движутся с угрожающей быстротой. Из его рта капает что-то. Яд? Должно быть.

Выше, ещё выше, он поднимается к крупу Лаванте, и я начинаю задыхаться, стараясь не отводить от него глаз. Я бросаю последний взгляд на Мерка. Он борется с тем же, один из многих пауков уже почти достиг его груди, смотрит ему в глаза. Тот факт, что этот паук использует лезвие зафиксированного широкого меча в качестве опоры, показывает, насколько бесполезно оружие в данной ситуации.

Щёлк-щёлк-щёлк-щёлк…

Это всё, что я слышу, пока моё дыхание рвётся из груди, а зрение плывёт от страха, превращающегося в слёзы…

Внезапно из ниоткуда распространяется пронзительный красный свет, обвивая руины рубиновым сиянием такой яркости, что кажется, будто метрополия утопает в крови.

Происходит нечто невероятное.

Пауки замирают. Все они. Затем поднимаются на своих передних лапах, словно таинственное свечение зовёт их.

Как одно целое, они поворачиваются к источнику и начинают паломничество к храму в центре метрополии. Статуя, которая пережила века лучше всего остального, является носителем сигнала, что призывает их… высоко-высоко, где рука богини тянется к небу, находится источник неземного света. На мгновение мне кажется, что это магия. Но это не так. Красное свечение — оптический эффект, созданный лучом солнца, проходящим через зазор между двумя зубчатыми вершинами Розаров. В нужный час произошло точное выравнивание, и что-то в этой каменной ладони вызывает преломление.

Которое не продлится долго. Солнце продолжит свой путь, и другая сторона V-образной впадины перекроет луч.

Снова погрузив всё в тень и освободив пауков от гипноза, который их охватил.

— Я пытаюсь… — пробормотал Мерк. — …выбраться…

На мгновение я замираю, глядя на всех пауков, собравшихся у подножия храма, их передние лапы подняты и покачиваются, обращаясь к богине. Если за нами гнались сотни, то тысячи, несомненно, живут в руинах, и кажется, что у них на всех единый разум…

Лаванте издает ещё одно испуганное ржание, и я возвращаюсь к реальности.

Я пытаюсь двигаться вперёд и назад, чтобы освободить немного места в паутине. Не срабатывает… так же, как и раньше. Здесь есть игра на опережение: каждое моё движение вперёд компенсируется соответствующим сжатием. У меня нет той грубой силы, что есть у Мерка. Он напрягается, как будто пытается поднять своего коня с земли… и не добивается успеха, даже когда пытается раскачивать свой широкий меч.

Взглянув на статую, я следую за солнечным лучом к горам в надежде, что у нас ещё много времени. Но его нет. Темнота уже возвращается к вершине склона, по которому мы спустились, и вскоре она накроет город, затмевая всё, что находится в ладони статуи.

Это пытка…

Существует множество способов использовать такое оружие, и ты будешь хранить его в кармане.

Голос Тэйла проникает в мою голову как команда, и внезапно я наполняюсь решимостью. Места почти не осталось, но красная ткань, которую я использую как плащ, становится спасением. Каким-то образом её жесткость противостоит удушающему сжатию, и я могу протянуть левую руку к противоположному бедру. Мои пальцы вцепляются в карман…

И тут же застревают в мешке с монетами Мар.

Хрустальный нож лежит под ними. Я чувствую его скользкое остриё, но не могу обойти мешок, потому что каждый раз, когда я двигаюсь, монеты сдвигаются в образовавшееся пространство.

Я бросаю взгляд на склон. Тьма уже на четверти пути вниз.

Рядом со мной Мерк по-прежнему не может сдвинуться с места, потому что его массивное тело не позволяет ему маневрировать и добраться до другого оружия.

Закрыв глаза, я пытаюсь представить, как крепко сжимаю хрустальный нож, как кончики моих пальцев проникают мимо липкого внешнего слоя бархатного мешка…

Монеты вываливаются из моего кармана. Я слышу падение и звонкий удар о землю где-то внутри паутины, связывающей ноги Лаванте.

Мои глаза испуганно метнулись к паукам. Но звук достаточно тихий, чтобы не привлечь их внимание.

И вот у меня есть нож.

Держа его, как учил Тэйл, за рукоять и позволяя лезвию вытянуться между указательным и средним пальцами, я веду им вперед.

Паутина моментально расходится… и продолжает разрываться, когда я поднимаю руку вверх. Я с облегчением обнаруживаю, что слой шелка охотно спадает, когда спадает натяжение: чем больше я режу, тем свободнее могу двигать рукой, продолжая снимать с себя паутину.

— Я иду к тебе! — шиплю я, измеряя прогресс тёмной линии на склоне. — Ещё немного…

Я говорю быстро, так же орудуя странным ножом, и вдруг мой торс оказывается свободным. Под седлом Лаванте дергается, как будто знает, что вот-вот будет освобожден. Но я пока не могу перейти к его ногам.

Я выдергиваю свою ногу из седла и прыгаю на землю.

— Я справлюсь, я тебя спасу, я…

— Соррель.

При звуке моего имени я замираю на мгновение и поднимаю взгляд на Мерка.

Он смотрит на меня сверху, завернутый, как мумия, на своем закованном в броню коне, видны лишь его чёрные волосы и сталь кольчуги.

— Освободи своего коня, — говорит он тихо. — Я в порядке здесь.

— Ты что, с ума сошел?

Я собираюсь прыгнуть к широкому мечу, и он резко отдергивает голову назад, словно хотел бы отступить, если бы мог.

— Соррель. Ты продолжай… не трать на меня время.

Когда голос Мерка затихает, я вдруг оказываюсь не в силах двигаться. В его взгляде есть что-то призрачное, почти тоскующее выражение на его суровом лице.

— Я не покину тебя…

— Я приказываю тебе.

— А когда я тебя слушалась? — Я крепко сжимаю хрустальный нож и начинаю разрезать паутину вокруг меча. — Я буду осторожна, не хочу тебя порезать…

Кокон начинает осыпаться, но, бросив взгляд через плечо, я вижу, как линия возвращающейся тьмы движется с нарастающей скоростью. Я проверяю пауков вокруг храма — по-прежнему в трансе, но они вернутся так же быстро, как и прибыли, как только этот красный свет погаснет.

— Нет времени, — резко говорит Мерк. — Ты должна освободить Лаванте и бежать. Направляйся к склону с туманом. Ты сможешь спрятаться в облаке…

Я снова оглядываюсь по сторонам. В его словах есть трагическая правда. Пауки движутся быстро, и все пути через обвалившуюся стену показывают, что они без труда покидают руины. Даже если половина останется, чтобы поглотить Мерка, другие начнут преследование.