— Вот, сейчас должно быть удобнее.

На самом деле, так и есть. То, что я приняла за камни, на самом деле оказалось контурами компаса и коробки. Но кому это действительно важно? Я хочу понять, почему могу смотреть в его…

Когда Мерк вытаскивает мою руку из мешковатого рукава с тонкой серебряной вышивкой, знакомый стук копыт указывает на приближение, и вот наш покрытый потом скакун обходит валуны, опустив голову, его уши расслаблены, как у собаки, а копыта пробираются сквозь рыхлые серые камни, пока он всё ещё восстанавливает дыхание после нашего спринта.

Повернув голову, я протягиваю руку. Каштановый конь бросает взгляд на Мерка, но направляется ко мне. Тем временем Мерк продолжает говорить и надавливает на мою руку. Я игнорирую и его слова, и краткие вспышки боли, которые сопровождают осмотр. Вместо этого я сосредотачиваюсь на лошади, когда беру в руки свободные поводья.

Сделав глубокий вдох, я медленно поднимаю взгляд от тех покрытых пеной, всё ещё расширенных ноздрей вверх по изящному мосту его головы… к его нежным коричневым глазам…

Как удар молнии, моё тело наполняется электричеством, и руки с ногами напрягаются. Пустынное дно озера исчезает, исчезает и Мерк, когда я погружаюсь в связь с лошадью…

На этот раз нет боли. Есть только спокойствие. Я не вижу насилия, ни огня, ни крови или кишок… только благоухающее зелёное поле, мирное пастбище и широкое дерево над головой. Лошадь лежит на боку, её копыта и тонкие ноги поджаты, голова медленно опускается на ароматную зелёную траву. Я чувствую её сердце как своё собственное, и удары становятся всё медленнее, медленнее… всё медленнее. На мгновение дыхание застывает, но это быстро проходит.

А затем всё замирает.

Смерть добра к этому животному, и я не могу сдержать слёз благодарности за такую судьбу…

— Извини, — говорит Мерк, когда поливает водой рваную рану на моей коже, — знаю, это больно, но нам нужно очистить её.

Его слова возвращают меня в реальность, и я отпускаю поводья.

— Стой. Вода для коня. Это важнее.

Мерк смотрит на меня.

— Ты на первом месте…

— Нет, он.

Когда наши взгляды вновь встречаются, я наполнена удивлением, но также и смятением, которое сбивает меня с толку.

— Дай ему всю воду, — говорю я. — Он нуждается в ней больше, чем я, и он заслуживает её за свои усилия.

Брови Мерка нахмуриваются недовольно. Но затем он качает головой.

— У тебя тяга к спасению, не так ли?

Отстранившись, он делает из своего плаща чашу и наливает воду в импровизированную кожаную миску. Лошадь тут же подходит и начинает пить, эти двое превращаются в картину: человек на коленях, животное наклонившееся вниз.

Спасение.

Я смотрю на рукоять широкого меча, выступающую из верхней части его ножен, но вижу лишь плоскость лезвия… и свои собственные глаза, смотрящие на меня в ответ.

Я всегда думала, что не вижу своей смерти, потому что слишком близка к ней… и потому что мой инстинкт выживания так силен, что моя свободная воля слишком разрушительна для любой окончательной судьбы, по крайней мере, в том возрасте, в котором я сейчас нахожусь. И я думаю, что последнее — это ключ к пониманию. Учитывая путь, который предстоит пройти мне и Мерку, и на сколько бы долго ни были связаны наши судьбы, я знаю, что готова биться за него так же, как сражалась бы за себя: из всех смертей, которые я видела, ни разу я не была готова отдать свою жизнь за кого-либо из тех людей или животных, на которых я смотрела. Почему Мерк отличается? Он мой защитник.

И, возможно, это также связано с тем, что я увидела в нём, когда он смотрел через это поле сегодня утром.

По воле обстоятельств я стала слишком близкой к нему.

Возможно, в момент нашего расставания, если я посмотрю ему в глаза, я смогу увидеть, что ждёт мужчину в его последний миг. Но до тех пор? Его смертная судьба так неразрывно переплетена с моей собственной, что время и обстоятельства его кончины — то, что мне не суждено узнать.

И какое же это облегчение.

— Хорошо, в таком случае, — говорит Мерк, — это твоя порция, нравится тебе это или нет.

Он взмахивает своим плащом, капли воды разлетаются вокруг, пока лошадь издаёт удовлетворённый стон и трясёт головой под бренчанье сбруи.

— У меня есть ткань, чтобы перевязать твою руку.

Я так погружена в свои мысли, что не могу понять, что он говорит. Но затем Мерк достаёт чистый кусок красной ткани из внутреннего кармана и начинает обматывать им моё предплечье. Закончив, он заправляет конец внутрь и садится на пятки.

— Нам нужно двигаться. Как думаешь, сможешь снова сесть в седло?

Я снова встречаюсь с его взглядом и перестаю вздрагивать. Вместо того чтобы ответить ему, я протягиваю обе руки. Мерк кивает и наклоняется к моему телу, чтобы поднять меня…

Но это не то, что мне нужно.

Обняв его массивные плечи, я закрываю глаза и прячусь в изгибе его шеи, вдыхая запах кожи, пота и кедровых специй, который принадлежит только ему.

— Давай мы тебя… о, мы не… ну ладно.

Он так неловко отвечает на объятие, что это даже мило. Или было бы, если бы к глазам не подступили слёзы.

— Всё в порядке, — тихо говорит он, обнимая меня. — Это было тяжело. Отпусти себя на мгновение.

С содроганием я позволяю себе разрыдаться и чувствую, как Мерк утягивает меня на свои колени. Держит у своего уверенного, бьющегося сердца, его боевая рука медленно выводит круги по моей спине, успокаивая.

— Мы справились, — говорит он глубоким голосом. — Ты безрассудна и слишком смела для своего же блага. Но мы оба в порядке, и всё благодаря тебе… никогда больше не делай ничего столь глупого. Понятно?

Он думает, что мои эмоции связаны с тем, что мы пережили. Это не так, но я не могу рассказать ему свою правду.

Никогда в жизни я не встречала никого, за кого была бы готова умереть, и кто бы мог знать, что такая потенциальная жертва принесёт такую свободу… или такое облегчение от одиночества, которое определяло моё жалкое существование.

Кроме того…

У Мерка самые красивые глаза.

Мерк настаивает на том, чтобы идти пешком, давая нашей лошади отдохнуть от его веса.

Мерин, похоже, предпочитает видеть его впереди, а не рядом, так что Мерк ведёт нас, поводья изящной дугой тянутся между его левой рукой и уздечкой в пасти нашего скакуна. Сидя в седле, меня клонит в сон от размеренной прогулки, покачивание вперёд-назад напоминает ритм моего собственного дыхания — это происходит со мной, а не под моим контролем. И как регулярное сокращение и расширение моих лёгких, однообразный стук копыт по серой земле уже не привлекает моё внимание.

Где-то глубоко я осознаю, что испытываю боль во всём теле, но либо от усталости, либо от новой привычки, я больше не замечаю этих сигналов.

— Как дела там сзади, Соррель?

Три… два… один…

Когда Мерк оборачивается через плечо, наши взгляды встречаются. Я научилась не отвечать на его вопросы слишком быстро, так что он вынужден проверять меня визуально. Я не могу наглядеться на его лицо, и хотя эти чёрно-белые глаза навсегда будут моим истинным севером, мне также нравится смотреть на его губы, его щеки и эти почти всегда нахмуренные брови. Его лицо ещё не приелось мне, и я чувствую, что это навсегда.

— Всё в порядке, да. Спасибо…

Он фирменно вскидывает одну бровь, а другая остаётся опущенной, и это кажется мне милым.

— У тебя цвет лица плохой.

— Правда?

— Слишком бледная и с красными щеками. — Он вновь отворачивается. — Но осталось недалеко.

Я не уверена, что могу поверить в это «недалеко».

Вокруг нас многое изменилось. Горы на западе становились всё ближе, и мы поднялись на плавный склон, который, как мне кажется, наконец-то может быть дальним концом озёрного дна. Однако я понятия не имею, как далеко находится Аванпост, и не собираюсь спрашивать.

По крайней мере, солнце опустилось ниже, и к нам подкрадываются облака. Я убеждаю себя, что температура падает. Это ложь. Камни прогревались весь день, и теперь они берут на себя остатки тепла ослабевающих лучей над головой, словно очаг, всё ещё тёплый, даже когда огонь уже угас. У меня есть слабая надежда, когда мы поднимаемся на вершину склона, что за его пределами…