В его голосе звучит другой тон, чем я слышала прежде, и не только потому, что он на целую октаву ниже обычного. Нет, есть что-то ещё.

— По крайней мере теперь я знаю, почему ты прячешься. — Долгая пауза. — Ты…

Когда он замолкает и прокашливается, я касаюсь своего лица, как будто это чье-то чужое лицо. Мысль о том, что он считает меня уродливой, заставляет меня отступить, наклониться… поднять тонкую синюю ткань с того места, куда она упала в сажу.

— Нет причин снова надевать её. — Его тон стал резким, и я слышу, как оружие, которое он носит на себе, движется в металлической кобуре, когда Мерк устраивается на полу у двери. — К тому же здесь темно, глаз выколи. Я ничего не вижу.

Прежде чем я успеваю вернуться на свое место, я подхожу к вешалке с плащами. Я знаю, что ночь станет ещё холоднее, поэтому снимаю накидку с крепления. Складки шерсти пахнут дымом, и мне кажется, что надевать чужую одежду — это что-то неправильное. Но мне нужно немного поспать, а зима уже явственно чувствуется, когда я опускаюсь на пол и поджимаю колени к груди.

Тишина. Так много… тишины.

Тяжесть на плечах напоминает мне о моих плащах, и я смотрю на кусок ткани, который использовала, чтобы укрыть лицо. Он тонкий как перышко в моей руке, и я поражаюсь тому, как столь хрупкая вещь может быть такой мощной. От стыда мне хочется укутаться в тяжелые ткани, но что-то глубоко внутри восстает против этого.

Я всегда чувствовала необходимость скрываться, и дело не только в том голосе в голове или во всех тех вещах, которые я делала в своей деревне тайком. Это было что-то более глубокое, но я никогда не задумывалась над причинами… и у меня нет ответа сейчас. Но я точно знаю, что с меня хватит. Мне надоело задыхаться под тканью, особенно когда мы направляемся в территорию, где никто не знает меня и на что я способна.

И если Мерк считает, что на меня трудно смотреть, то его глаза могут обратиться куда угодно.

Обняв свои ноги, я позволяю вуали упасть обратно на пол.

— Куда ты ходил? — спрашиваю я.

— Я делаю обходы, чтобы обеспечить нашу безопасность. — Теперь его тон стал сухим: — Какой бы она ни была. Ложись спать. У нас осталось около трех часов до восхода солнца, будет разумнее тронуться в путь, как только мы сможем видеть. Я хотел бы войти в Пустоши при дневном свете, а до них ещё далеко.

Слышится решительный вздох, и я не знаю, касается ли он продолжения нашего пути или же Мерк пытается подчиниться собственному приказу — уснуть.

— Хватит думать, — говорит Мерк.

— Ты не можешь читать мои мысли, — огрызаюсь я. — И я ни о чем не думаю.

На это он только хмыкает.

— Спи…

После этих слов следует ещё одно, произнесенное так тихо, что едва доходит до меня. Но мои уши, напрягаясь, улавливают его достаточно четко.

Женщина, называет он меня.

Когда я снова просыпаюсь, утро наконец наступило. Все окна и двери пропускают нити рассветных лучей, закрытые ставни и вовсе прилегают не так плотно, как мне казалось. Мерка и лошади нет, но его рюкзак и кожаный плащ лежат у двери рядом с седлом, так что я знаю, что он не покинул меня.

Или, по крайней мере… не могу представить, чтобы он ушел без большей части своего снаряжения.

Потирая глаза, я встаю на ноги и вытягиваюсь, мои кости выстраиваются за серию щелчков и тресков. Оглядываясь по сторонам, я чувствую легкие сквозняки в комнате, и мне приятно, что мой нос свободен, глаза открыты, а кожа ощущает воздух, даже с учетом всей пыли. Когда я поднимаю руку, чтобы смахнуть несколько прядей волос назад, другая часть тюрбана распускается, и рефлекторно я начинаю натягивать ткань на лоб и нос.

Я останавливаюсь. И заправляю мягкую ткань обратно в прежний завиток.

Затем я направляюсь к двери, следуя по следам на пыли, оставленным Мерком, когда он ходил туда-сюда ночью.

С ранним светом, проникающим через множество щелей, невозможно не заметить перевернутые стулья, разбитую посуду и разбросанные вещи. Тот — или та — кто владел этим домом, покинул его в спешке, что и следовало сделать, когда в соседних домах вспыхнул пожар, и ты хочешь спасти как можно больше своих пожитков. Хотя я не знаю этих людей, я представляю себе купцов, которые приезжали в мою деревню, и молюсь о том, чтобы с ними всё было в порядке.

Порыв ветра ударяет в дом, со свистом проникая сквозь швы и заставляя ставни дрожать о…

Одна из них распахивается с грохотом, и свет проникает внутрь.

Огромные пятна крови виднеются слева от дверного проема, под окном.

Большая часть крови на полу, но брызги поднимаются вверх по стене, на стеклянных панелях капли… как будто туда швырнули кого-то со множеством ран в порыве жестокого насилия. Пятна преимущественно коричневые, что говорит о том, что с момента происшествия прошло несколько дней, но брызги на окне остаются яркими, пронзительно красными.

Судьбы, это было колоссальное количество крови. И с чувством пронизывающего ужаса я разворачиваюсь…

Моя рука поднимается ко рту и застывает. В другом углу, у камина, ещё одно пятно, размером с лужу на дороге после почти недельных проливных дождей.

Прямо там, где я сидела всю ночь.

С жутким предчувствием я направляюсь к лестнице на второй этаж. Я боюсь того, что увижу там, но не могу остановить ноги, поднимающиеся по скрипучим, покрытым сажей ступеням. Обогнув грубо обработанные перила, я смотрю в открытое пространство с балками, залитое солнечным светом. Ещё одна пара ставней распахнулась… так что видны покрывала с ржавыми пятнами на крошечной кровати и ещё меньшей детской люльке.

Родители были убиты внизу. Дети… здесь.

Слышали ли они, как их мать и отец сражались с захватчиками? Как внизу ломалась мебель и разлетались вещи?

Жмурясь, я глушу стон в горле, а мой спуск обратно по лестнице превращается в спотыкание и падение, которое едва не заканчивается травмой головы. С дрожью в ногах я выскакиваю наружу…

Разрушения от пожара ошеломляют меня.

В тенях ночи, когда я боялась засады, всё выглядело достаточно плохо. Но сейчас разруха не похожа ни на что из того, что я когда-либо видела прежде, и всё, что я могу сделать — это представить себе жар и пламя, людей и животных в панике, бегущих и сгорающих заживо…

Хотя всё произошло иначе.

И когда я складываю всё вместе, мне становится страшнее.

В другой стороне узкой улочки луч солнца, падающий под низким углом, обходит угол другого дома, который каким-то образом уцелел… и коричневая метка на штукатурке рядом с дверью выделяется так, словно нечто невидимое требует, чтобы я обратила внимание на этот символ.

Неаккуратный завиток был нанесен против часовой стрелки, судя по тому, как на кисти закончилась кровь. Капли, стекающие вниз от рисунка, говорят о том, что он был сделан в спешке, и я знаю, не успев повернуться, что тот же знак будет рядом с дверью, из которой я только что вышла.

Так и есть.

Когда я поворачиваюсь к переулку, по которому мы заехали, и смотрю на все выгоревшие каркасы зданий, мне не нужно осматривать другие уцелевшие строения, чтобы понять, что они также отмечены этим символом. Это буквы S и P, переплетённые между собой.

Спасение и Защита.

Я только слышала об этом черномагическом предупреждении. Говорят, его наносят кровью козла или другого парнокопытного животного, которое убивают определенным образом. Это означает, что кто-то прошел через деревню, убил фермеров и их семьи вместе со всем скотом, а затем отметил маленькое поселение как зараженное злом.

И всё было сожжено до основания, потому что, когда они сложили тела и обрызгали их тем же маслом, каким заправляли лампы в таверне мистера Льюиса… огонь был настолько раскаленным, настолько интенсивным, настолько большим, что распространился по всему поселению.

Целью было сожжение трупов, а не домов.

— Мерк…? — Когда я зову мужчину, мне кажется, что я вечно произношу его имя с этой умоляющей интонацией. — Где ты?