— Ты слезай первой, — говорю я Лалах.

Но она уже спрыгивает и берёт в поводья Лаванте.

Мерк тоже уже на земле, и когда Лалах протягивает ему руку, он передаёт ей свою лошадь.

Я качаю головой.

— Нет, Лалах, ты нам тоже нужна…

— Так! — голос Тэйла погружает пространство в такую тишину, что кажется, будто никто и не говорил вовсе. — Пора нам увидеть, что вы хотите сделать с этими прекрасными дамами.

Улыбка, которую он мне дарит, полна снисхождения. Взгляд, брошенный на Мерка, самодоволен, как будто дразнить его явную неприязнь — приятный подарок к этому приключению.

— И если ты ошибаешься, — продолжает Тэйл, — не беда. Я насладился временем с… дорогими друзьями.

Женщина с чёрными волосами прикладывает кончики пальцев к уголкам рта, затем облизывает губы, словно вкусила что-то приятное. Рядом с ней Бэйтл смеется хриплым смехом и наклоняется к Тэйлу, обвивая его плечо рукой.

— Что ты от нас хочешь? — спрашивает она меня с дерзкой улыбкой.

Я прочищаю горло.

— Я хочу, чтобы вы спели.

Женщины хмурятся, а Тэйл смеется.

— Хотя у меня есть множество способностей… — Дамы одобрительно хихикают. — …боюсь, что умение петь в их числе не значится.

— Не ты. — Я киваю в сторону его работниц. — Дамы. Пожалуйста.

Когда на меня смотрят с двойным удивлением, я указываю на барьер.

— У вас сильные, высокие голоса. Я верю, что если вы поднимете тон, вибрация…

Разговор вокруг меня взрывается, люди смеются и качают головами. Даже Тэйл, который охотно поддерживал это, издает сердитый смех.

— Как с бокалом. — Я говорю громче. — Разве вы никогда не видели, как своим пением разбивает стакан?

— В моем заведении много разбитых стаканов, — отвечает Тэйл, — …но ни одна нота никогда не была причиной такого разрушения.

— Пожалуйста. — Я бросаю взгляд на Мерка, который смотрит на меня с недовольством. Затем снова обращаюсь к женщинам. — Я слышала, как вы пели вместе в первый день, когда приехала в таверну. У вас чистые, сопрановые голоса, и я думаю, что акустика поможет их усилить…

Тэйл наклоняется и поднимает горсть пуль.

— Все эти снаряды за долгие годы? И ты думаешь, что песня сделает то, чего они не смогли.

— Неправильные инструменты для этой работы. — Я бросаю взгляд на ворота. — Нам нужно попробовать, по крайней мере. Концерт для всех этих людей, которые зашли так далеко? И вы, конечно, готовы поделиться своими талантами, если это может открыть более прямой торговый путь в Южное Королевство? Я знаю, что права, та дорога лучше.

Тэйл наклоняет голову.

— Это правда. Так было бы гораздо быстрее.

— А мы привыкли делиться нашими талантами, — говорит женщина с чёрными волосами, соблазнительно улыбаясь. — Если ты хочешь, чтобы мы пели у этой стены, почему бы и нет.

Она берет за руку свою подругу блондинку и не спеша выходит вперед. Между ними звучат тихие слова, затем они кидают друг другу одобрительные взгляды. С солнечными лучами, пробивающимися сквозь облака, и розовыми с бирюзовыми платьями они похожи на часть радуги, пришедшей отдохнуть среди всех этих свинцовых пуль, топоров и железных молотов.

Они делают несколько глубоких вдохов. Затем наступает пауза, заполненная беспокойным гулом толпы.

Я снова смотрю на Мерка. Он уставился на меня, как будто две красивые женщины в корсетах, подчеркивающих их прелести, не стоят в шаге от него…

Женщины начинают петь, их голоса поднимаются и опускаются в жизнерадостной и бодрой мелодии. Ноты скачут по скалам и удваиваются, пока песня не оживает, как будто сотни голосов несут эти слова, которые я не понимаю…

— Нет, нет. — Я перебиваю их, размахивая руками. — Это прекрасно, но…

Женщины замолкают и смотрят на меня с недовольством.

— Одна нота. — Я хотела бы заглянуть им в глаза, чтобы донести свою мысль. — Только одна. Как можно громче, выше и дольше.

Я вспоминаю, как Саллае Мэй делала это, сосредоточив голос на краю стакана, она пела протяжно и уверенно до тех пор…

— На три, — говорю я женщинам. — Один… два…

Я произношу три и указываю на них.

В ответ лишь раздраженное молчание. Пока Тэйл резко не приказывает:

— Делайте, что она говорит.

— Один, — повторяю я. — Два… и три.

По моему сигналу они издают ноту, высокую, громкую и чистую.

— Больше! — кричу я поверх звука. — И направьте звук к барьеру!

Я хлопаю рукой по стеклу и чувствую вибрацию.

— Да! Получается! Продолжайте…

Они почти сразу же теряют дыхание и делают глубокие вдохи, чтобы восстановиться. Вокруг толпа начинает переступать с ноги на ногу.

— Нам нужно попробовать снова. — Я смотрю в сторону своей лошади. — И нам нужен ещё один голос.

Отступая от Хрустальных Врат, я подхожу к Лалах.

— Ты должна присоединиться к ним…

Глаза девушки распахиваются от страха, и она крепко сжимает поводья, притягивая их к сердцу.

— О, госпожа, нет…

Я понижаю голос, так что слышит только она:

— Ты пела, когда мы только заехали в номер. Это было прекрасно, и твои высокие ноты звучали лучше, чем у них сейчас. Пожалуйста. Пой… не для них. Пой для меня. Мне нужно добраться до Южного Королевства как можно скорее… это единственный способ.

Её голова опускается, а плечи сутулятся…

Сзади появляется её сестра-близнец, и Лалах смотрит на неё. Между ними проходит какая-то безмолвная связь, и затем дрожащие руки Лалах передают поводья сестре.

Горничная прячется в своём красном фетровом жакете и подходит к дамам, как будто те направили на неё оружие.

Черноволосая женщина осматривает её.

— Ну что ж, давай. — Она протягивает руку. — Всё будет хорошо. Мы просто поём. Одну ноту. На троих.

Улыбка, которую предлагает Лалах, совсем не похожа на те, что женщина дарит другим. Это нежное, естественное выражение без всякой притворности.

Бэйтл делает то же самое, наклоняясь и одобрительно кивая с искренней добротой.

— Всего одна нота. И она скажет нам когда. Глубокий вдох, хорошо? Мы сделаем это вместе.

Лалах снова испуганно смотрит на толпу.

Я встаю рядом с ними, пытаясь заглушить гомон.

— Не переживай о них, Лалах.

Она бросает на меня взгляд и тихо произносит:

— Для тебя.

Я выдыхаю, мне ненавистно, что я поставила девушку в такое положение, когда ей так явно некомфортно под вниманием. Но затем она делает глубокий вдох. И ещё один.

— Думаю, мы готовы? — Когда я вижу кивки в ответ, я начинаю снова. — Один… два…

Лалах вдыхает вместе с другими.

— Три.

Женщины начинают высоко и громко, подаваясь вперёд, словно толкают звук в сторону барьера, и когда я наклоняюсь и прижимаю ладонь к хрустальной панели, я чувствую, как вибрация снова начинает нарастать. Они удерживают ноту дольше и сильнее, чем прежде…

Черноволосая сдается первой, её лицо заливается краской, а грудь вздымается, когда она пытается восстановить дыхание. Затем Бэйтл вынуждена остановиться, и видно, что от усилий у неё слегка кружит голову; она вытягивает руку, чтобы поймать равновесие.

Когда эхо затихает, я чувствую, как Лалах смотрит на меня. Всё вокруг замедляется, когда она открывает рот. Из её уст вырывается грубый, подавленный звук.

— Ты можешь это сделать, — тихо говорю я, сосредоточившись на синяке на её виске. И затем на кольце вокруг её шеи. — Ты можешь разрушить эту стену.

Она останавливается. Поднимает руку к своему изможденному лицу… затем медленно проводит кончиками пальцев по красной полосе на передней части шеи. Когда её глаза темнеют от боли, я серьезно киваю.

— Сломай стену, Лалах, — говорю я более уверенным тоном. — Сломай… его. Все эти годы. Всё это.

Я указываю на стену.

— Направь боль туда.

После мгновения раздумий служанка делает большой вдох.

Затем она открывает рот.

И кричит.

Звук хриплый, он ужасен, и становится всё более отвратительным, когда гнев вырывается из девушки. Закрыв глаза, я слышу страдание, стыд и страх, покидающие не только её тело, но и душу. Всё это внутри неё — эпоха мучений и агонии, перенесённая жестокость, беспомощность в её жизни.