— Скоро или уже сегодня? — Когда я не отвечаю, девушка делает глубокий вдох. — Я соберу немного провизии для вас и вашего мужа.

— Только для меня.

Краем глаза моего зрения я замечаю, как её брови поднимаются.

— Вы собираетесь вернуться домой?

— Нет, я направляюсь в Южное Королевство.

В её плечах заметно расслабление, напряжение уходит.

— О, вы не можете ехать на юг. Наводнение задержит вас на перевале как минимум на столько же дней, сколько шёл дождь.

Слабо припоминаю, что она говорила об этом.

— Но есть другой путь, не так ли? Тот барьер, о котором ты упоминала?

— О, нет, никто не ходит через Хрустальные Врата. Это невозможно.

— Почему?

— Это барьер непроходим. На протяжении веков люди пытались пробиться, но безуспешно.

Я подхожу к окну и выглядываю наружу.

— Ты можешь показать мне направление к перевалу?

Горничная подходит к окну и указывает в сторону дороги.

— Следуйте этой дорогой до главной трассы. Она приведёт вас к перевалу, но нет смысла туда идти. Нужно как минимум три дня, чтобы вода ушла.

— А что насчёт… Хрустальных Врат, да?

— Там всё так же. Тропа к воротам отклоняется от главной дороги.

— Тропа отмечена? Или заросла?

— Вы не сможете её пропустить. Древние плиты указывают путь. Но вы также потратите время впустую. Госпожа, говорю вам, лучше подождать здесь, в этой комфортной комнате, прежде чем пытаться отправиться на юг. Какое значение имеют три дня?

Я думаю о мужчинах, что только что вернулись, все в крови. Как мистер Кэвениш в моей деревне.

— Спасибо, — говорю я.

Она улыбается и кланяется.

— Я продолжу приносить вам еду.

Горничная выходит за дверь и машет мне на прощание, прежде чем закрыть меня. Некоторое время я смотрю на серые панели, а затем возвращаюсь к окну и прислушиваюсь. Сейчас слышно много голосов, говорящих быстро и настойчиво внизу, но есть и другие. Люди бегают между домами и собираются у дверей.

Поглядывая через плечо на еду, я совершенно не чувствую голода, но мне приятно осознавать, что еды хватит на двоих. После того как я откусываю кусок хлеба и осушаю обе кружки освежающего напитка, я снимаю наволочку с подушки, которой не использовалась, и укладываю в неё остатки того, что приготовили для меня. От сыра меня мутит… не потому, что с ним что-то не так. Но потом я вспоминаю, как в туннеле Мерк говорил поесть перед заплывом.

Кажется, это было вечность назад.

Заставляя себя съесть сыр, я считаю ночи, которые мы провели здесь… точнее, которые провела я. Так мало. Кажется, что прошло целое столетие, и всё, что я чувствую — это печаль и страх перед тем, что ждёт впереди.

Но нет смысла погружаться в эмоции.

Правда в том, что это решение, этот выбор, назревал с тех пор, как мы впервые прибыли сюда. Мне нужна цель, кроме той, чем я занималась в своей деревне для людей, которые в конечном итоге предали меня своим суевериям, и реальности, что Фулкрум рушится. Я думала остаться только потому, что не могу встретиться лицом к лицу с тем, что ждет меня впереди, если я продолжу двигаться дальше.

Но Мерк сказал это лучше всего.

Только вперед, никогда назад.

Умывшись в уборной, я снова надеваю вещи Джулиана, которые мне удалось довольно неплохо очистить. Накрыв лицо слоем тюрбана, я кладу хлеб в рюкзак, а за ним — дневник Мерка. Последний — словно призрак, скрипящий по половицам, физическое воплощение всего, что меня преследует, но я не могу оставить дневник здесь, чтобы его выбросили.

На пороге я останавливаюсь. Я никогда больше не увижу эту комнату, и мой взгляд замирает на стене рядом с кроватью… где Мерк держал меня на весу, прижимал своим телом. Под слоем печали что-то вспыхивает на задворках сознания, но под давлением в голове у меня нет сил вытащить это на поверхность.

Не верится, что я ухожу. Одна.

Без него.

Однако, чувствуя тяжесть рюкзака, я обретаю большую ясность в том, что мне нужно сделать и куда отправиться. И это всё, что имеет значение. Что, по-моему, могло произойти с наёмником? Как сказал Мерк, наше соглашение выполнено с обеих сторон, и оно завершено.

Последний взгляд — на окно с сиденьем. Я всё ещё вижу его там, возле фонаря, рисующим в своем дневнике.

Им придётся наполнить эту лампу маслом для следующих постояльцев.

Уже в коридоре я закрываю дверь и, продвигаясь вперед, слышу голоса. В таверне их много, они говорят быстро и на повышенных тонах. Спустившись по лестнице, я бросаю взгляд на группу мужчин, которые так яростно обращаются к публике. Именно они ушли вдоль по улице. Пастух, который первым пробежал по грязной дороге, привлекая внимание, стоит у бара и опустошает кружку.

Несколько мужчин смотрят в мою сторону, но то, как они игнорируют меня — к лучшему. Я продолжаю идти, выходя через дверь, в которую мы с Мерком вошли той первой ночью…

Яркость ослепляет меня, и я поднимаю руку, чтобы защитить глаза. Когда они привыкают к свету, я опускаю ладонь и, прищуриваясь, смотрю на небо. Облака рассеялись ещё больше, и солнечный свет — это ослепительный шок после серых штормовых небес, бесцветного дерева и тусклых масляных ламп в постоялом дворе.

Дорожка превратилась в болото, и я продвигаюсь вперед, стараясь держаться ближе к краю, ведь в центре образовалась яма, собравшая дождевую воду и превратившаяся в озерцо.

Вспоминаю, что конюшни были в числе первых зданий, которые мы увидели, когда вошли в Аванпост. Я продолжаю путь, и мои тапочки не просто грязные, они становятся самой грязью. Звук ржания и запах свежего сена возвещают о том, что я на месте.

И вот тогда это происходит.

На дальнем краю дорожки огороженное пастбище спускается к прекрасному одинокому дереву, которое кажется таким же большим, как вся моя деревня. Солнце льется на его ярко-зеленые листья, а также на лошадей, которые галопом мчатся по траве, выпуская энергию после долгих дней взаперти. Но не это привлекает моё внимание.

Дело в том, что я уже видела эту пасторальную сцену раньше.

В трансе я прохожу через глубины стоячей воды к забору. Наклоняясь, протискиваюсь между параллельными досками и продолжаю путь через луг. Великолепный золотой жеребец пронзительно мчится мимо меня, его белая грива и хвост развеваются на ветру, уши насторожены, тело грациозно движется мощной рысью. Хотя он привлекает мой взгляд, он не тот, за кем я пришла.

Мерин, которого мне нужно увидеть, будет у дерева.

Спускаясь, я твержу себе, что ошибаюсь.

Но я не ошибаюсь.

Я нахожу жеребца каштанового цвета, принадлежащего мэру Гринсварда, лежащим на мягкой траве. Его глаза закрыты, нос уткнулся в ароматные травинки, тело расслаблено.

Эту картину я увидела, когда заглянула в его глаза в Озере Потерянных Душ.

Падая на колени, я зарываюсь лицом в упругую гриву и обвиваю его шею рукой. Он всё ещё теплый, но уже не живой, и я молюсь, чтобы он ушел туда, где больше нет седла, уздечек и поводьев, где нет бремени. Я чувствую себя ответственной за это, за то, что заставила его так потрудиться, когда на нас налетел небесный охотник, за то, что заставила его пересечь безводную, суровую местность в зной, за то, что утащила его так далеко от всего знакомого и привычного.

Я плачу и по другим причинам, и всё смешивается воедино…

— О, нет. О, госпожа, мне так жаль… я просто выпустила его…

Сопя, я вытираю лицо и поднимаю взгляд. Затем смотрю ещё раз. Это горничная… но… не совсем. Тёмные волосы длинные и заплетены с обеих сторон, а на её лице веснушки. Вместо фетровой юбки эта девушка одета в рабочие штаны, заправленные в сапоги до колен. Также её голос звучит иначе. Глубже.

— Все в порядке. — Я провожу рукой по неподвижному боку мерина. — Пришло его время.

— Клянусь, госпожа, я заботилась о нём как о собственном…

— Я знаю. — Я улыбаюсь ей и затем оглядываюсь по сторонам, наблюдая за тем, как вокруг носятся другие лошади. — Какое прекрасное место для мирной смерти. В окружении того, что лошадь любит больше всего… свободы, солнце и трава.