В голове вдруг вспыхивает боль.

Прячься.

Я отпускаю любое воспоминание, которое щекочет моё сознание, и боль в висках затихает, как крик, утихающий в тишине. Я стою твёрдо в настоящем, заканчивая приготовление, добавляя корень, который Мерк, как и следовало ожидать, размял в кашицу.

— Отрежь мне шесть частей верёвки. Они должны быть длиной с твоё предплечье.

Он охотно выполняет мою просьбу, пока я завершаю подготовку. Затем я несу миску и верёвку с собой в спальню. Жена выглядит очень плохо. Она лежит на коленях мужа, рот расслаблен, глаза закрыты, губы приобрели сероватый оттенок, как у её малыша перед тем, как тот очнулся. На её груди ребёнок ищет грудь, но женщина не реагирует.

Двигаясь быстро, я приказываю Мерку помыть руки и затем нарвать мне простыни. Он колебался у двери лишь мгновение, прежде чем перепрыгнуть к умывальнику и схватить сложенную стопку ткани, которую я не заметила.

— Не полоски, — говорю я ему. — Мне нужны квадраты — вот такие.

Когда я в воздухе раздвигаю пальцы, обозначая размер, звук рвущейся ткани смешивается с криками младенца, новорожденный борется за свою мать — инстинкт столь же древний, как само время.

После того как я снова мою руки, Мерк оказывается рядом, протягивая мне результат своей работы и отводя глаза к потолку.

— Ещё? — спрашивает он, словно жаждет занять руки.

— Да, — отвечаю я, хотя на самом деле достаточно. Но это самое доброе, что я могу для него сделать.

Я беру квадраты, заполняю их влажными комками трав и корней, закрываю углы и завязываю, оставляя длинные концы. Когда шесть готовых мешочков у меня в руках, я возвращаюсь на место между ног женщины.

— Я буду максимально осторожна, — говорю я ей, хотя её глаза закрыты, и кажется, что она действительно потеряла сознание.

Тот факт, что она не отреагировала на крики младенца, говорит мне о том, что она далеко. Но Лена всё ещё дышит.

Осторожными руками я по одному вталкиваю узлы влажной ткани в родовой канал. Я представляю, как они проникают всё глубже и глубже, пока не достигнут входа в матку; представляю, как источник кровотечения сжимается, поток замедляется, плоть заживает.

Мои мысли не окажут никакого влияния. Но, как и с той стопкой квадратов, которую Мерк неистово нарезает у комода, это помогает мне чувствовать себя чуть лучше.

Я поднимаю взгляд на прекрасное темнокожее лицо новоиспеченной матери. Её веки всё ещё опущены. Сероватый цвет… очень плохой.

Что ещё, что ещё, что…

— Я сейчас вернусь, — вырывается у меня в спешке, когда я соскальзываю с кровати.

Выбегая из спальни, я стремительно мчусь обратно в магазин, передвигаясь по пространству так, будто это моя территория.

— Где ты, где ты… где…

Листья, которые я ищу, стоят на третьей полке, самой верхней. Используя край шкафчика внизу, я подтягиваюсь и выпрямляюсь. Когда я встаю на цыпочки, банка выскальзывает у меня из рук, и я думаю о муже, когда ловлю её на лету и прижимаю к груди.

Спрыгнув обратно, я мчусь на кухню и задеваю несколько кружек, когда пытаюсь достать одну с маленькой полки. У раковины вода льётся без остановки, и я добавляю слишком много листьев. Выталкиваю часть излишков и начинаю мешать ложкой, пока возвращаюсь в спальню.

— Держите её так, чтобы она могла пить, — говорю я, входя с кружкой.

Муж поднимает свою жену выше и не теряет ни мгновения, чтобы лучше расположить её безжизненную голову.

— Возьми младенца. — Но если он отпустит свою жену, я не смогу заставить её проглотить жидкость. — Нет, подожди… оставайся с ней.

Как обученная собака, он мгновенно принимает правильное положение, и я поворачиваюсь к Мерку.

— Мне нужно, чтобы ты держал малыша. Если сработает, могут быть судороги.

Тишина вокруг него, кажется, заполняет комнату. Несмотря на всю его авторитарность и силу, простая просьба полностью разоружила его.

— Мерк, мне нужно, чтобы ты подержал младенца. Сейчас.

Я резко киваю в сторону новорождённого, который лежит рядом с матерью, и это, похоже, возвращает Мерка к реальности… но он движется вдвое медленнее, чем мне хотелось бы, и совсем не так, как обычно, его тело неуклюже и неуверенно. Когда его руки тянутся вперёд, они дрожат, когда он берёт маленький плачущий свёрток с постели. Убедившись, что всё в порядке, я наклоняюсь с кружкой и краем глаза замечаю, как Мерк отступает с малышом, словно держит перед собой широкий меч.

Сосредоточившись снова на Лене, я подношу настой к её губам.

— Пей. — Я добавляю громкости в голос. — Лена, тебе нужно пить.

Муж вмешивается, говоря на их языке, и, слава Лунному серпу, это привлекает внимание Лены. Она отвечает невнятным бормотанием, её губы раздвигаются.

Я использую этот момент, наклоняя кружку. Большая часть проливается, но я вижу по движению её горла, что она глотает немного. Ей нужно больше. Я пробую снова.

— Вели ей пить на своём языке.

Муж произносит ещё одну трель из слогов, и я жду ответа. Когда жена открывает рот, я беру её за подбородок, заставляю его опуститься и вливаю в неё большую часть настоя из глиняной кружки. Она захлёбывается и кашляет, сплевывая холодный чай на моё лицо…

Но потом она делает один большой глоток.

Я откидываюсь назад и смотрю на влажные коричневые листья, оставшиеся на дне. Когда я ставлю кружку на пол, я говорю себе, что смогу сделать больше, но если она выпьет слишком много, у неё начнётся судорога, и она умрёт от…

Глаза жены резко открываются, и она задыхается. Затем её лицо наполняется цветом, и она делает глубокий вдох. И ещё один. Движения, последующие за этим, беспокойные и некоординированные: её руки и ноги дергаются, мышцы в ногах спазмируют. Но она дышит глубоко и часто, втягивая воздух, который ей нужен, пока её сердце, без сомнения, колотится от зелья.

Мы все наблюдаем за ней. Муж рядом с её головой. Я — у её бока.

Мерк стоит над кроватью, покрытой кровью, с дочерью в своих массивных руках.

— Принеси мне ремень, — приказываю я Ронлу, когда дрожь усиливается.

Ронл наклоняется к поясу и шарит по одежде. Но затем поворачивается.

— У меня нет…

Раздается треск!

— Возьми один из моих.

Мерк протягивает чёрный ремень, который является частью его кобуры. Я беру отрез и засовываю длину между зубов Лены; она сразу же сжимает полоску кожи. Вовремя: она деревенеет, дрожь сливается в напряжение, когда все её мышцы затвердевают.

Я снова бросаю взгляд на кружку. Судьба, если я дала ей неправильную дозу…

Кажется, что прошла целая вечность, но судорога длится, вероятно, не дольше минуты, и первым знаком того, что стимуляция ослабевает, становится расслабление её стоп. Затем — её ноги и руки, напряженная жесткость уступает место вялости. И тогда Лена начинает дышать медленнее.

Шторм проходит так же быстро, как и пришел, но после него остается оживление. Её глаза медленно открываются, и она сначала смотрит на мужа… а затем на наёмника в чёрном, который держит её драгоценную дочь.

И в этот момент я перевожу взгляд на Мерка.

Он смотрит на младенца, его чёрные волосы падают вперед, двойные косички с бусинами свободно покачиваются. Ребенок молчит, но не потому, что что-то не так. Мерк взял свой мизинец и предложил его как соску… и подношение было принято. Он также покачивается взад-вперед на своих ботинках, его вес смещается ровно настолько, чтобы найти ритм.

Несоответствие между его внешностью и крошечным младенцем напоминает о том, как ночь прерывается солнечным лучом, и мой взгляд фиксируется на рукояти широкого меча, поднимающейся над его плечом, словно оружие тоже смотрит на младенца.

Выражение Мерка абсолютно безразлично.

И я задаюсь вопросом, скольких своих детей он похоронил.

— Нет, нет, ты оставайся с Леной и малышом. Мы справимся.

Я стою у выхода из лавки, одетая в комплект из красного фетра. Юбка-колокол и куртка удивительно мягкие и лёгкие, и, как я ожидала, теплые. Внутри даже есть карман для золота.