— Мар?

В воздухе витает запах, который я ощущаю, но мой разум отказывается его признать.

— Мар.

Обычно я никогда не жду ответа от неё, когда прихожу сюда с травами. Но сейчас я жду, даже несмотря на то, что за мной охотятся. Стою на пороге, моё сердце гремит… и я знаю, что произошло, даже прежде чем вижу это своими глазами…

Наёмник сдвигает меня в сторону и входит первым.

Его чёрные ботинки оставляют следы на крови, когда он заходит внутрь.

Крик вырывается из моего горла, и я отталкиваю мужчину в сторону. Кровавый след ведёт к кровати, где моя добрая подруга лежит на своей лежанке, на тех одеялах, что я принесла ей. Её грудь вскрыта, и полость между рёбрами пуста. Я застываю, вдыхая запах горелого мяса, который заполняет мои ноздри.

Они вырвали её сердце и лёгкие и бросили их в маленький очаг, который пылает дровами, что я собирала для Мар.

И это ещё не самое страшное.

Из её глазниц торчат два кинжала, один изо рта, а четвёртый воткнули в нижнюю часть живота. Рукоятки под углом, потому что ритуальное убийство было совершено в спешке.

Её рука всё ещё крепко держится за край подстилки.

Она была жива, когда они начали, когда вырвали у неё сначала глаза.

Я падаю на колени и всхлипываю.

— Мар…

На единственной ровной стене в заброшенной лавке её кровью неуклюже нарисован лунный серп, изображение неаккуратное и всё ещё влажное… свежее.

Те четверо мужчин, которых я видела с окровавленными ножами. Это была не смертная клятва, скрепленная порезами на ладонях. Они пришли сюда, думая, что Мар прячет меня.

Моя дорогая подруга мертва из-за меня, и невыносимо осознавать, что её рука всё ещё тёплая, когда я беру её ладонь в свою.

— Мне так жаль…

Жестяная чашка с травами, которые я подала ей сегодня утром, раздавлена на полу, какой-то тяжёлый сапог прижал тонкий металл к половицам. Они думают, что я занималась чёрной магией над ней. Они зарезали её, чтобы прогнать зло, а также потому, что полны жажды крови и не смогли найти меня. Пока не смогли.

— Это не должно было… закончиться так.

Она была такой хрупкой, что не представляла никому угрозы. Она должна была уйти мирно, угасая от старости. Но не так, не таким жестоким образом, как животное, принесённое в жертву суевериям деревенских жителей, которые ничего не знают об истинной магии.

И если бы я ушла сегодня утром, как она велела мне, всего этого можно было бы избежать.

На моём плече неожиданно оказывается нежная рука.

— Ты не в безопасности здесь.

Я вытираю лицо под капюшоном и понимаю, что ритуал очищения завершён только наполовину. Чтобы закончить дело, им нужно отрезать её руки и ноги, положить её торс лицом вниз с конечностями, направленными к сторонам света, и поджечь останки.

Они вернутся, когда не найдут меня в «Перчатке».

— Но я не могу оставить её здесь в таком…

— У тебя нет выбора.

Снаружи мимо пробегают деревенские жители с факелами, их свет мерцает в мутных окнах.

— Она мертва, — говорит наёмник с большей настойчивостью. — Ты ничего не можешь для неё сделать сейчас. Но ты можешь спасти себя.

— Это моя вина…

— Это твои кинжалы? — Он указывает пальцем на тело. — Нет? Тогда ты не виновата. Идём.

Мужчина поднимает меня на ноги и практически тащит к двери. Уже на пороге я вырываюсь из его хватки и мчусь обратно к полкам. Я нащупываю шов, отпираю засов и протягиваю руку в скрытый отсек. Доставая бархатный мешочек, я прячу тяжесть королевских монет в карман своего плаща и бросаю последний взгляд на кровать.

— Я не могу её оставить.

Я произношу это, возвращаясь к наёмнику, и понимаю, что мы снова на улице, только когда холод пробирается через мои тапочки и голые руки. Мужчина ведёт меня обратно в переулок, и пока мы движемся в тени, он говорит со мной. Я не слышу его слов и вынуждена остановиться.

Скручиваясь, я задыхаюсь, пока меня рвёт, но в желудке нет еды. В следующий момент я понимаю, что спорю с наёмником, хотя не знаю, о чём мы вообще говорим.

— …в «Перчатке». Я должна, — слышу, как говорю я.

— Ты намерена всё усложнить, не так ли?

Тем не менее он ведет меня вперед в сторону таверны. Мы проходим довольно далеко, используя пересекающиеся боковые улочки, чтобы оставаться вне поля зрения, прежде чем я замечаю, что у него в руках по кинжалу. Как только я мельком вижу ещё пару мужчин, которые идут по главной улице с факелами, их мясистые лица, красные и искаженные яростью, мне не хочется находиться в этом жестоком мире наёмника…

Я снова останавливаюсь, но мужчина не замечает. Он продолжает идти.

Прислонившись спиной к стене одного из домов, я опускаю голову и борюсь за дыхание, вспоминая всех детей, которых я спасла, эти маленькие серые тела, которые я вернула к жизни с помощью того, что никогда не понимала. Затем я думаю о том, что с ней сделали.

Что если они решат убить всех, кому я помогла?

Наёмник снова оказывается передо мной, его тяжелые ботинки стучат как два камня по брусчатке.

— Что ты делаешь…

— Я должна сдаться. — Я вздрагиваю, волны страха накрывают меня. — Если они не убьют меня и не очистят деревню, они отправятся за детьми, которым я помогала при рождении…

— Ты с ума сошла? — резко отвечает он.

Я представляю всех детей, которых вернула к жизни, в том возрасте, в котором они сейчас, и вижу их такими же, как Мар: их глаза, рты и внутренности проткнуты ножами, сердца и легкие вырезаны и сожжены, их тела выставлены на рыночной площади для очередного костра. Дым, который поднимется от изуродованных тел, должен стать знаком того, что очищение прошло успешно, и чёрная магия ушла.

— Ты не понимаешь, что я сделала, — говорю я. — Все эти семьи… они убьют детей, если…

— Ты действительно думаешь, что это связано с тобой? — его голос резок. — Толпе нужен козел отпущения для их страхов. Я не знаю, что ты сделала с их детьми, но они не тронут своих. Они охотятся на тебя, потому что ты не важна, и то же самое касается твоей подруги. Вы обе — ничто, так что вы — легкая жертва.

Я выдыхаю, как будто он ударил меня в живот.

Наёмник хватает меня за руку и тянет вперед, но я вырываюсь.

— Отпусти меня, мне нужно на площадь…

— Ты переживёшь это, хочешь ты этого или нет…

— Какое тебе дело!

Наёмник разворачивается и почти засовывает своё лицо под мой капюшон.

— Однажды я совершил благородный поступок, и он обернулся проклятием, которое я сам на себя навлек. Оно разрушило мою жизнь. Ты явно не понимаешь, как устроен этот мир, так что я не позволю тебе повторить ту же ошибку. Никогда не жертвуй собой ради другого. Выживание — всё, что имеет значение, и ты поблагодаришь меня за это утром. Когда ты всё ещё будешь жива.

Сдерживая всхлип, я зажмуриваюсь, как будто могу заставить всё это исчезнуть.

— Я не хочу жить в этом мире.

— Я тоже.

Пока наёмник тащит меня за собой, я слишком рассеяна и безразлична, чтобы продолжать спорить. Но когда мы подходим к переднему углу «Перчатки» и останавливаемся, я заставляю себя сосредоточиться.

— Ты остаешься здесь, — говорит он. — Что тебе нужно и где это лежит?

Поворачиваясь, я встаю на цыпочки и заглядываю в одно из непрозрачных окон. Я мало что вижу, но ничего не движется, нет ни голосов, ни звуков внутри. Всё, о чем я могу думать — это те четверо мужчин с ножами, шагающих по главной улице. Убили ли они всех? Саллае Мэй и других женщин? Мистера Льюиса?

Наёмник топает ногой.

— Мы не можем терять больше времени. Нам нужно найти укрытие, прежде чем толпа разбредётся…

Не раздумывая, я отрываюсь от него и бегу вдоль фасада дома, остановившись у приоткрытой двери.

— Дражайшая луна на небесах, — шепчу я, пока наёмник ругается рядом.

Таверна разграблена: столы перевернуты, стулья разбросаны, кружки валяются на полу, повсюду лужи эля. В своём обычном месте мистер Льюис сидит на единственном стоящем предмете, как будто он наблюдал за вандалами с этого насеста.