— Хм. Жаль. — Наступает пауза, пока он курит. Затем мужчина протягивает: — Но похоже, что сегодня тебе везёт.

— Я бы не назвала свои нынешние обстоятельства удачными.

— Я как раз собираюсь в Пустоши. — Мой краткий всплеск облегчения быстро гаснет. — Тем не менее, я не работаю бесплатно ни при каких обстоятельствах. У меня есть кодекс, знаешь ли.

— Кодекс, который явно основан не на чести.

— Честь ничего не стоит в Анатосе. Сейчас ты начинаешь это осознавать.

Я поняла это в тот первый раз, когда от меня отвернулся человек, которому я помогла.

— И что ты хочешь, кроме абсурдной суммы денег?

— Что ещё ты можешь предложить? — Его внимание опускается к краю моего плаща. Затем возвращается к моему капюшону, медленно, как будто он представляет меня обнажённой. — Интересно, чем ещё ты можешь меня заинтересовать.

Тело наполняется жаром, до такой степени, что мне кажется, будто земля под ногами уступила место горячему источнику…

Вдалеке начинает звучать хор толпы.

— Твоё время истекает. — Наёмник кивает в сторону переулка. — Что будешь делать? Уходишь с моей помощью или остаешься здесь, чтобы сгореть на костре?

Слёзы наворачиваются на глаза, и я дрожу, но не от страха перед ним или ситуацией, в которой оказалась. Хотя оба этих чувства вполне оправданы. Нет, моя реакция вызвана тем, что я — девственница, и я смирилась с тем, что умру ею, потому что так складывается жизнь. Я просто никогда не думала, что у меня будет шанс почувствовать прикосновение мужчины, его губы… его тело… рядом с моим, потому что он хочет меня, а я хочу его.

Таинство, о котором я не просто услышу от кого-то, но которое познаю своим телом.

— Я буду нежным с тобой, — говорит он низким, резонирующим голосом. — Я не принесу в постель то, чем зарабатываю на жизнь, не с тобой.

— Почему? — шепчу я.

— Я сражаюсь только с теми, кто противостоит мне. — Его изуродованная боевая рука тянется вперёд и проводит по капюшону, как будто это мои волосы. — И ты не сможешь мне навредить.

Толпа вновь ревёт, и я вспоминаю о том, что происходит за пределами этого напряжённого момента уединения, которое мы создали в переулке. Однако торг, который мы ведём за моё тело, кажется гораздо более опасным.

— Я достану тебе деньги, — хрипло произношу и отворачиваюсь, не столько от наёмника, сколько от самой себя. — Следуй за мной…

Когда я пытаюсь продолжить свой путь по переулку, он хватает меня за руку и притягивает обратно. Его ладонь теплая и мозолистая, и кажется, что он касается меня сразу по всему телу, одним прикосновением.

Мой рот приоткрывается, и я смотрю на его губы.

— Что?

— Ты должна стать моей, — говорит он с настойчивостью.

— Ты, верно, сумасшедший.

— Я вполне в своем уме.

Я поднимаю край своего плаща.

— Ты уверен, что понимаешь, что это такое?

— Будь уверена, я планирую затащить в постель не твои шерстяные тряпки.

Он подступает ко мне, его тело излучает сексуальную энергию, которую невозможно отрицать, игнорировать или приуменьшить. Это то, что скрыто под поверхностью, то, на что откликнулась каждая женщина с той секунды, как он вошел в таверну.

— Меня интересует совсем другая глубина, — шепчет он, наклоняя голову так, что его губы оказываются у моего уха, разделенные лишь капюшоном моей мантии. — Тёплое и влажное место, оказывающее мужчине радушный прием. Где я смогу оставить часть себя внутри тебя.

Я думаю о том удовольствии, которое он, несомненно, подарил многим женщинам, и вырываю руку из его захвата. Но не могу оторвать взгляд от его губ.

Я чувствую, как его глаза сужаются.

— Почему ты так легко продаешь другим то, что не готова отдать мне в обмен на работу, в которой я очень хорош? Особенно когда твоя жизнь находится в такой опасности. Я начинаю думать, что причина во мне.

Есть и другие способы причинить женщине боль, думаю я про себя. И то, что для него является сделкой, для меня будет частью меня самой.

Но действительно ли я хочу умереть нетронутой?

Когда я делаю глубокий вдох, я осознаю, что сейчас происходят двойственные переговоры, и наёмник понимает лишь поверхностную часть. Он думает, что условия касаются секса, в то время как я торгую частью своей души.

— Ладно, — говорю я хрипло. — Если ты отвезешь меня в Пустоши, я… дам тебе то, что ты хочешь. Но только тогда, когда решу сама.

Его удовлетворенный смех, идущий из глубин груди, звучит очень мужественно.

— Конечно. Я наёмник, а не дикарь, знаешь ли.

— Есть разница?

— Я могу это доказать прямо сейчас, если хочешь. Но уединение никогда не будет лишним.

Моё сердце колотится, и я понимаю, что мне нужно сосредоточиться.

— Поживём — увидим…

Когда я собираюсь уйти, он снова хватает меня за руку.

— Нам нужно закрепить сделку. Официально.

Однако вместо того, чтобы пожать мне руку, он переворачивает мою ладонь и наклоняется ближе, игнорируя опасность, в которой мы находимся. Я стою как вкопанная, когда он массирует внутреннюю сторону моего запястья своим большим пальцем… а затем прижимается губами к линии жизни.

Мне приходится закрыть глаза, когда он выпрямляется. Впервые в жизни я не могу встретить взгляд мужчины не потому, что не хочу знать обстоятельства его смерти: если бы я посмотрела в глаза этому наёмнику сейчас, я бы сгорела дотла.

— Пойдем, — говорю я хрипло. — Я веду.

Я перехожу на бег, двигаясь дальше по переулку. Наёмник держится прямо за мной, настолько бесшумно, что я не слышу его за спиной, даже учитывая его оружие. Когда мы добираемся до пересечения с другим переулком, я останавливаюсь и проверяю, нет ли отстающих.

— Направо, — говорю я тихо. — Мы идем направо…

— Я думал, мы уходим из деревни. — Он указывает за мое плечо. — Ворота там, и сейчас подходящее время для того, чтобы разобраться с двумя стражами. Они отвлечены шумом.

Я хмурюсь и смотрю через плечо на его жесткую челюсть.

— Ты не можешь их убить. Они — простые фермеры.

— О, уверяю тебя, я вполне могу…

— Нет! — я хватаю его за руку, но тут же отпускаю её. — Ты их не тронешь. Я тебя наняла, и я здесь главная.

На фоне далёких криков наёмник наклоняется так, что наши головы оказываются на одном уровне, и мне приходится смотреть на его ботинки, чтобы он не увидел, что у меня под капюшоном.

— Они убьют тебя. Каждый из них, включая тех двоих, что стоят между тобой и выходом из деревни. Ты сколько угодно можешь считать себя главной, но некоторые решения принимать только мне.

Внезапно я злюсь на него, и не только потому, что он говорит правду, с которой моя совесть не может смириться. Я злюсь, потому что не могу сердиться на Фулкрум. Или на тех жестоких, ныне мёртвых мальчиков. На те семьи, которые страдают и боятся, но при этом готовы осудить меня на жестокую публичную казнь, хотя я спасла их детей и облегчала их страдания… и не имела никакого отношения к тому, что произошло на песке.

И, судьбы, я только что стала шлюшкой этого наёмника.

Я поднимаю подбородок.

— Мы идём направо.

Снова раздаётся хохот, и наёмник наклоняет голову, как будто уступает мне.

— Веди. На данный момент.

Я более чем рада снова перейти на бег. Это лучшее отвлечение из всех возможных.

Заброшенная лавка сапожника находится за следующим поворотом, и прежде чем мы сделаем этот поворот, мне приходится заставить себя остановиться и убедиться, что впереди никого нет. В нашей паузе я тяжело дышу. Наёмник выглядит так, словно только вышел на прогулку.

Мне хочется пнуть его по голени.

— Оставайся здесь, — говорю я ему.

— Почему?

— Потому что я так сказала. — Выходя на дорожку, я с гневом смотрю на него из-под капюшона. — Я сейчас вернусь.

Слёзы собираются у меня на глазах, пока я осторожно подхожу к двери Мар. Не знаю, как попрощаться с ней…

Дверь приоткрыта.

Я оглядываюсь. Толкаю скрипучую панель чуть шире.