Девушка кашляет.

— Я принимаю всю ответственность. Я компенсирую…

Поднимая руку, я качаю головой.

— Не беспокойся. — Я ощущаю монеты Мар, которые лежат в дорожном кармане, как я привыкла называть его. — Есть ли лошади на продажу?

Не то чтобы я знала, как использовать золото. По крайней мере, оно у меня есть.

Пока девушка смотрит на пастбище, я продолжаю гладить мерина. Хотя он ушел, и он не был действительно моим, кажется крайне неуважительным устраивать замену, пока его тело ещё теплое, но с тем, что произошло прошлой ночью, я должна действовать безотлагательно.

— Мы продали вашему мужу последнего из доступных ранее. Он сказал, чтобы мы оставили каштанового для вас.

Опуская взгляд, мне нужно время, чтобы собраться с мыслями.

— Это было очень мило с его стороны…

— Эй! Что происходит?!

К склону мчится мужчина. Он старше среднего возраста, и у него румяное лицо — от выпивки или от работы на воздухе. Возможно, и от того, и от другого.

Прежде чем он успевает подойти к девушке, я поднимаюсь на ноги и встаю перед ним.

— Моя лошадь была стара и слишком измотана, это моя вина. Она ни в чем не виновата, и я не потерплю обвинений в подобном духе.

Мужчина останавливается рядом с девушкой, и в паузе моё сердце не выдерживает больше жестокости…

Конюх снимает помятую шляпу с обгорелой лысой головы и кладёт грубую руку ей на плечо.

— Да, она скорее причинит себе вред, чем плохо позаботится о каком-либо животном.

У меня начинают слезиться глаза, приходится моргать в два раза быстрее.

— Он был очень хорошей лошадью.

— Уверен в этом. — Конюх окидывает взглядом поле. — Мы позаботимся о достойном захоронении.

— У меня есть деньги за его корм и зерно…

— Ваш муж уже позаботился обо всем и даже о следующей неделе, так что мы должны будем ему компенсацию. Где он сейчас?

— Он выехал вперед меня. — В груди у меня так пусто, особенно когда я лгу: — Я, э-э, нагоню его. Мне тоже нужно купить лошадь, но я понимаю, что на продажу нет…

Девушка поворачивается к мужчине и начинает говорить на языке, который мне незнаком. Его глаза расширяются, и когда она замолкает, он снова надевает шляпу и смотрит вдаль поля.

Я тоже смотрю в том направлении.

Прекрасный золотистый жеребец мчится вдоль забора, и скорость, с которой он движется, захватывает дух.

— Можете вернуться через час, — хрипло говорит конюх.

Я думаю о Лене и Ронле.

— Конечно. — Я смотрю на сестру горничной. — И я что-нибудь придумаю, как-нибудь. Не беспокойтесь обо мне, если ничего не найдётся на продажу.

Помощница конюха смотрит на поле, её глаза устремлены на жеребца.

— Возвращайтесь чуть позже, — говорит конюх. — Нам нужно немного времени.

— Повторюсь, это не ваша забота… но я заберу его сбрую. — Взгляд падает на мерина, и горе пронизывает моё сердце. — Пожалуйста, отнеситесь к нему хорошо. Он был очень добр ко мне.

— Обязательно, — отвечает девушка. — Он будет похоронен здесь, прямо под тем деревом, которое он выбрал.

Опустив голову, я лишь могу уйти, мои промокшие тапочки тяжело ступают по склону, пересекают забор и уносят меня обратно по грязной дорожке. Я всё равно собиралась зайти к молодым родителям, и увидеть этого младенца во всей его жизненной силе — именно то, что мне сейчас нужно. Спускаясь по главной улице, я встречаю множество людей, их голоса напряжённые и быстрые, тела слишком подвижные… не только из-за того, о чём они говорят.

Я думаю о лошадях, свободно скачущих под солнцем.

Животные и люди иногда не так уж и различны. Но люди здесь, на Анатосе, осознают, что их ждёт. Лошади просто наслаждаются солнечными лучами и напряжением в ногах.

Когда я прихожу в магазин травницы, на улицу выходит женщина с маленьким бумажным пакетом. Она выглядит взволнованной, волосы её растрепаны, и она в спешке врезается в меня. Удерживая дверь, я захожу внутрь…

Там стоит очередь из болтливых женщин, и все они выглядят так, будто только что встали с постели. Они говорят на языке, который конюх использовал с девушкой, их спешные слоги накрывают воздух слоями опавших листьев, всё в беспорядке. У кассы Ронл пытается успокоить их, указывая на пустую стеклянную ёмкость рядом с собой.

Держу пари, они ищут то, что сможет отогнать зло. В мгновение ока я снова оказываюсь в сгоревшем поселении, смотрю на знаки у дверей… и на кровавые пятна на половицах.

Хотя мне страшно, я говорю себе, что поступаю правильно, направляясь на юг.

Когда я ловлю взгляд Ронла, он машет мне и кивает на дверь за собой. Я спешу и легонько похлопываю его по руке, прежде чем исчезнуть в задней комнате.

— Лена?

— Сюда, — быстро отвечает она из спальни.

Проходя мимо, я замечаю несколько пеленок, мокнущих в чаше у крана, и частично приготовленный завтрак на столе — яйца от кур и кусок хлеба.

Осторожно толкая дверь, я улыбаюсь Лене, которая кормит свою драгоценную дочь. Затем указываю через плечо.

— Похоже, Ронл готовил тебе что-то поесть, и его прервали. Могу закончить это дело?

— О, неужели? Я почти закончила с ней, но всё ещё немного болит.

— Подожди секунду.

С удовольствием выполняю простую работу, разбивая куриные яйца в чугунную сковороду и перенося её к очагу. Присев на корточки, я собираюсь положить…

Пламя, вырывающееся из углей, тянется ко мне, его оранжевые и желтые языки подаются вперед.

Я резко отскакиваю с проклятием, и Лена с тревогой спрашивает:

— Соррель?

Встряхнувшись, я оглядываюсь на дверь спальни.

— Да?

— Ты в порядке?

Я накрываю рот рукой. Затем ставлю сковороду на решетку и встаю на ноги.

— О, всё в порядке. Просто отлично.

Потирая глаза, я говорю себе, что это сквозняк с дымохода. Из помещения лавки. Из окна, потому что на улице наконец теплеет.

Когда я приношу тарелку, я уже достаточно пришла в себя, чтобы обменять завтрак, который собрала, на новорождённого младенца.

— Доброе утро, малышка… — Я нежно глажу мягкую щёчку и веду пальцем по пушистым прядкам тёмных волос.

Вдруг я хмурюсь, осознав, что Лена не ест.

— Я спалила яйца?

Мама, похоже, не слышит меня. Она смотрит на своего ребёнка, нахмурив брови и поджав губы.

— Ты плохо себя чувствуешь? — спрашиваю я, насторожившись.

— Прошлой ночью произошла резня. — Её голос тихий, слова произнесены рассеянно, словно она говорит сама с собой. — На пастбище для ягнят.

— А… да, я слышала, что с животными произошла беда…

— Больше, чем просто беда. Там была смерть, человека.

Поднимая младенца на плечо, я стараюсь сохранить нейтральное выражение лица.

— Кто это был?

— Повар. — Лена качает головой. — Из таверны.

Когда она не продолжает, я подбадриваю:

— Что произошло?

Она отворачивается от дочери, когда отвечает.

— Мужчины, которые пошли смотреть на тело, сказали… это был демон.

— «Разделанный в поле» — так, кажется, это называется, — говорит Лена, потирая глаза и опуская руки на колени. — Один из пастухов нашел повара и ягнят с утра, когда собрался выпустить животных на пастбище. У повара… живот был разрезан… разорван. Осквернен. При жизни у этого человека была ужасная репутация, но никто не заслуживает такой смерти.

Я представляю себе Мерка, когда он вошел в нашу комнату прошлой ночью. На нём не было крови. Никаких синяков. Он не дышал тяжело. Какое бы «дело» он ни сделал, чтобы не оставить следов, это определенно не включало в себя инсценировку, чтобы всё выглядело так, будто повара растерзало Зло.

Если предположить, что Мерк поймал повара где-то снаружи после того, как я видела, как тот уходит… значит, демон появился после наёмника.

Страх сжимает затылок, когда я представляю себе Мерка там, в темноте… с одним из этих созданий.

— На других территориях были нападения, — говорит Лена. — В последние недели к нам приходили путешественники с такими сообщениями. А на севере сожгли одно поселение, мы слышали.