Если только я не потеряла дни.

Сопоставляя их положение, я решаю, что нет, скорее всего, они просто отправлялись в Храм Провидиц за советом, и судя по их лицам, предсказание было мрачным…

Я ощущаю присутствие позади себя.

Прежде чем успеваю остановить себя, мои губы размыкаются в испуганном крике.

Только твёрдая ладонь, накрывающая мой рот, заставляет меня замолчать.

— Тсс… это я.

Голос Мерка шепчет в моё ухо, а его грудь — твёрдая стена за спиной, когда он прижимает меня к себе. Когда он убирает руку с моего лица, тепло его ладони остаётся на моих губах, и я чувствую, как в животе разгорается пламя самого жаркого летнего месяца.

Он забирает у меня свои вещи, как будто они ничего не весят. И говоря тихо, требует:

— Где, черт возьми, ты была…

— Там, где ты меня оставил…

— Тебя и близко не было к этому лесу. — Он натягивает на себя кожаный плащ поверх меча, который висит у него за спиной. — И что заставило тебя вернуться?

— Я же говорю тебе, — отвечаю я шёпотом, — я не уходила.

— Тогда почему я искал тебя в этих лесах целый час?

— Наверное, мы просто ходили по кругу.

После мы не шевелимся, только дышим, пока мэр и его сыновья приближаются медленной рысью. С каждым вдохом Мерк прижимается ко мне грудными мышцами и пряжками его ножен, но я не могу позволить этому ощущению поглотить мои мысли. Несмотря на то что мне никогда особо не нравился мэр — и его сыновья, которые были завсегдатаями в таверне и часто глумились надо мной — я не хочу, чтобы они пересеклись с нами. Я не могу объяснить потерю времени, но если Мерк всё ещё ищет лошадь, эти мужчины у него на прицеле. А что если они увидят нас первыми? Они могут поднять тревогу для всей деревни…

Краем глаза я вижу, как рукоять меча Мерка нависает над его плечом, словно змеиная голова, готовая нанести удар.

— Пусть идут, — говорю я тихо, когда тройка почти достигает нас. — Будут и другие лошади.

— Эти — первые за четыре часа.

— Четыре часа…

— Тсс.

Лошадь ближайшего к нам сына фыркает, а затем животное останавливается и резко разворачивается, чтобы посмотреть на нас. Её глаза распахиваются от удивления и фиксируются на нашем местоположении, и эта тревога быстро передаётся остальным скакунам. Передние ноги напрягаются, задницы поднимаются высоко, а нервное ржание разрезает воздух, словно всхлипы готовых разрыдаться младенцев.

— Эй! — кричит один из сыновей, теряя равновесие. — Глупая лошадь!

Он вонзает шпоры в шкуру бедного животного, но по многим причинам это создание умнее своего хозяина. Животное отказывается двигаться и встаёт на дыбы…

Результат напоминает камень, катящийся с горы: всадник падает неуклюже и медленно, приземление звучит как удар мешка с зерном о землю. Когда грязь разлетается во все стороны, лошадь уносится в том направлении, откуда они пришли, и двое других членов небольшой группы готовы последовать её примеру.

Но им не так легко справиться со своим грузом.

Мэр хватается за гриву и подается вперед, пытаясь удержаться в седле; его прическа, уложенная с помощью масел, вздыбилась, как будто его ударила молния. Второй сын, с бородой, оказывается более опытным всадником и умудряется остаться в седле, но не может заставить свою лошадь двигаться вперёд.

Оба так поглощены попытками избежать грязевой ванны из-за своего родственника, что не замечают нас.

— Держи мой рюкзак, — тихо говорит Мерка.

Пока я неловко принимаю груз, он выскакивает на дорогу. Это снова пугает лошадь мэра, и как только его мясистая рука теряет хватку, мой наёмник хватает поводья и берёт ситуацию под контроль. Даже когда гнедая лошадь вскакивает в воздухе всеми четырьмя копытами, он каким-то образом сохраняет управление над животным, пока отец следует за первым сыном и приземляется в грязь.

Тот факт, что звук одинаковый, и всплеск тоже, заставляет меня задуматься о том, как черты передаются из поколения в поколение.

Сын с бородой, который остался в седле, бросает один взгляд на Мерка… и затем позволяет своей лошади делать что хочет. Она уносится прочь, туда, откуда они все пришли…

— Рой! — кричит мэр ему вдогонку. — Рой…!

Вот и вся сыновья преданность. А отец не тратит времени на жалобы по поводу своего отпрыска, заявляя:

— У меня нет монет.

— Я здесь не для того, чтобы грабить вас. — Мерк крепко держит поводья запыхавшейся, пребывающей в панике лошади, предлагая мужчине руку, чтобы помочь подняться, а затем делает то же самое с извалявшимся в грязи сыном. — Я забираю… ну, беру в долг одну из ваших лошадей. Видите? Вон там?

Отец и его сын смотрят в направлении, на которое он указывает.

И затем всё происходит так быстро, что никто из нас не успевает отследить действия.

Буквально за мгновение два коренастых, полноватых мужчины оказываются связаны вместе гладкой цепью, которую я изучала ранее. Не знаю, как Мерку удалось сделать это так быстро, но теперь отец и сын стоят спиной к спине, их руки скованны, как копыта быка, цепь обвивает их талии.

Когда Мерк, очевидно, удовлетворённый своей работой, толкает их с равновесия, и они начинают падать, он бережно укладывает их снова в грязь.

— Ты знаешь, кто я? — спрашивает мэр слабо. Как будто он обращается к себе в поисках мужества.

— Ты сказал, что не собираешься нас грабить, — протестует сын.

— Я соврал. — Мерк наклоняется и приятным тоном замечает: — Я просто заберу одну из ваших лошадей и поблагодарю вас за хорошую сбрую…

— Ты не можешь этого сделать! — Лицо сына становится ярко-красным. — Ты — язычник! Я знаю, кто ты…

В мгновение ока всё в Мерке меняется, даже его позиция тела не сдвигается… за исключением руки, которая поднимается над плечом. К рукояти широкого меча.

— На твоём месте я бы молчал. И я могу помочь тебе с этим прямо сейчас, если хочешь.

Стоя в укрытии листьев я делаю шаг вперёд, чтобы остановить то, что вот-вот произойдёт. Я не допущу, чтобы этих мужчин убили…

Лицо Мерка резко поворачивается в мою сторону сразу перед тем, как он вынимает своё оружие. Когда я яростно трясу головой, его пальцы сжимаются на рукояти. После напряжённой паузы он опускает руку, оставляя меч в ножнах.

Тем временем сын мэра молчит, словно точно знает, от чего его только что спасли.

— Скоро кто-то да придёт, — говорит Мерк, отрывая красный пояс от распухшего торса мэра. — Может, даже до того, как демоны выползут на охоту под покровом ночи.

Конь каштановой масти немного успокоился, и Мерк, согнувшись над мужчинами, заправляет концы поводьев в карман на бедре и связывает мужские головы вместе так, что они не могут видеть. Я замечаю, что он делает это довольно изящно, словно упаковывает подарок. И хотя эти мужчины скорее отдали бы меня на сожжение на деревенской площади, я не хочу, чтобы нашли их именно демоны.

Мерк подзывает меня к себе и кладёт указательный палец на губы, прося о тишине.

Мне не хочется говорить.

Когда я выбираюсь из своего укрытия с его рюкзаком, каштановый конь снова начинает нервничать. Его ноздри расширяются, вбирая воздух… и я понимаю, когда он улавливает мой запах. Он успокаивается, понимая, что я — не угроза, несмотря на мой странный наряд. Или, возможно, он уже чувствовал мой запах прежде в деревне и запомнил.

Мерк берёт свой рюкзак, завязывает его с одной стороны и садится в седло плавным движением. Он мгновенно устанавливает контроль над животным и протягивает мне руку. Я чувствую его взгляд — настойчивый и властный. Как будто я не сильно отличаюсь от этой лошади.

Мне всё это не нравится.

Я не хочу ехать на украденном животном.

Я действительно не хочу, чтобы Мерк помогал мне взобраться на его спину.

Но с учетом грязи и отсутствия стремянки, а также того, что я впервые сажусь в седло, я не могу заставить своё тело занять нужное место на лошади. С каким-то странным ощущением диссоциации я наблюдаю, как моя рука тянется к мужской руке. Как только мы соприкасаемся, я заливаюсь краской под своей синей вуалью.