— Чего смотришь? — требует он, прежде чем сплюнуть на пол.

— А ну повтори?

Голос Мерка прорезает гул толпы, и мужчина поднимает взгляд, очень высоко. Его удивление говорит о том, что он так увлекся слежкой за горничной и затем злобным взглядом на меня, что не заметил человека рядом со мной. Я вижу, как повар уступает и собирается скрыться за дверью ещё до того, как он сделает шаг: это видно по тому, как его самоуверенность тает, плечи опускаются, а осанка теряется — картонный монстр, который, тем не менее, способен на убийство.

Перед тем как он исчезнет, его противные глаза-бусинки направляются к той девушке, и мне страшно за неё — она может поплатиться за его настроение и за моё появление. Сволочь. Он из тех мужчин, кто чувствует свою власть лишь тогда, когда заставляет кого-то слабее его бояться…

— Пошли, — говорит Мерк, когда кухонная панель захлопывается.

Поднимаясь по ступенькам, я в последний раз ищу взглядом девушку. Она стоит в самом дальнем углу таверны, балансируя на хрупком плече то, что должно было оказаться невозможным грузом — пивные кружки и тарелки. И вот мой обзор прерывается стеной лестницы.

На верхней площадке Мерк бросает на меня взгляд.

— Я не допущу, чтобы с тобой что-то случилось, пока ты здесь, не переживай.

Я переживаю не за себя, а за горничную.

Мы шагаем по коридору к нашей комнате, проходя мимо дверей женщин, которые работают здесь. Хотя мое тело рядом с Мерком, в душе я очень далеко — возвращаюсь в собственное прошлое. Будучи сиротой, я всегда чувствовала, что женщины, которым я помогала на родах — моя семья, мои сёстры, даже если они не могли или не хотели признавать меня после… и сейчас, как и всегда, мне хочется защитить их всех: беременных, тех, кто трудится на жестоких хозяев, больных, немощных, несправедливо обвиняемых и подвергающихся страшным побоям.

Но их слишком много… а я — одна.

Когда я снова вхожу в уборную, мне кажется, что прошло несколько недель. Я закрываю дверь почти полностью, оставляя такую же щель, как и раньше, и подхожу к раковине, где бросаю на замачивание одежду, в которой была во время родов. Если бы Джулиан, золотой дворянин, знал, что станет с его изысканными нарядами? Без сомнения, он бы оставил вещи в своих седельных сумках.

Затем я направляюсь к большой чаше. Опуская руку в воду, в которую собиралась сесть, я обнаруживаю, что она холодная, и выдергиваю пробку на дне.

Усталость накатывает, пока вода с гулом уходит в тишине, и только беспокойство о возможной инфекции заставляет меня начать новый забег. Прежде чем раздеться, я мельком выглядываю в спальню. Мерк вернулся на своё место у окна, спиной ко мне, ноги согнуты, его ботинки снова прижаты к стене ниши. Рюкзак лежит на полу возле него, а гора его оружия — рядом, смертоносные металлические предметы расположены так, что рукояти обращены к нему.

Его локти упираются в колени, а руки вытянуты вперед. Он сгибает и разжимает пальцы, а затем смотрит на свои ладони.

Мне интересно, вспоминает ли он завернутого младенца, и мне хочется поговорить о том опыте, который мы разделили. Раньше у меня не было желания к откровениям, во все мои предыдущие близкие к неудаче моменты и спасения на волосок от гибели.

Как будто у меня был кто-то кроме Мар?

А даже она была у меня всего год.

Однако Мерк не сказал ни слова с тех пор, как мы вернулись в комнату, и он определенно не выглядит так, будто хочет поговорить. Оставив мужчину наедине с его мыслями, я отступаю назад и начинаю раздеваться. Юбка стоит сама по себе, образуя конус красного цвета, а капюшон куртки идеально ложится на верхушку, словно так и было задумано.

— Странно, но довольно удобно…

Вернувшись к раковине, я распаковываю мыло, и хотя уровень воды в ванне не очень высокий, я сажусь в чашу. Вода теплая и словно бальзам льётся сверху на каждую боль и стёртую кожу, а их у меня предостаточно. Погружаясь в созданный мной водоем, я позволяю каплям дождя касаться себя, словно это легкие прикосновения пальцев. С расслаблением, тяжелые веки начинают опускаться, и я подношу мыло к носу…

Стянутость на предплечье напоминает мне, что я ещё не распаковала свою травму.

Боль слишком сильна, чтобы это было хорошей новостью.

Я быстро расправляюсь с повязкой, зная, что затягивание только усугубит боль. В полумраке я мало что вижу, но судя пульсации рана стала ещё хуже, чем была, когда я уходила.

— Вот для чего нужно мыло, — произношу я вслух.

Вспениваю брусочек в ладонях, и на первом проходе по травме ругаюсь под нос. Коготь птицы точно не был чистым, и я молюсь, чтобы моя рваная плоть не стала рассадником какой-то болезни, помимо инфекции.

Этого уже достаточно.

После трех чисток я не могу больше уделять внимание этой чувствительной области… а учитывая количество царапин и потертостей на других участках тела, я провожу мылом по всей коже, даже по волосам. В какой-то момент мне приходится остановиться и открыть слив, потому что уровень воды слишком высокий, и когда приходит время смыть пену, я полностью выдергиваю пробку и встаю.

Я подставляю голову назад под струи теплой воды и думаю о дожде за окном. Должна же быть цистерна на крыше, собирающая то, что падает с неба.

Как бы ни критиковали Аванпост, его банные условия нельзя упрекнуть.

Когда я наконец закрываю кран и выхожу из ванны, я чувствую себя довольно освеженной, несмотря на пульсирующую боль в руке, и не хочу снова надевать это шерстяное одеяние…

— Вот. — Большая рука Мерка появляется в щели между дверью и косяком. — Вытирайся и завернись в это.

Это одна из простыней с кровати, которую он явно стянул.

Я закрываю грудь одной рукой, а другую прижимаю к промежности. Но Мерк ведь не может видеть сквозь серые деревянные панели… и не заходит дальше.

— О… спасибо. — Я принимаю предложенное, как будто простынь может укусить меня. — Очень мило с твоей стороны.

Простыня мягкая и ароматная, и, обернув её вокруг своего тела и влажных волос, я закручиваю её туже. Затем отрываю кусок и обматываю им предплечье. А после… я остаюсь на месте, прекрасно осознавая свою наготу, несмотря на слои ткани.

Но я не планирую спать в уборной.

Выпрямляя плечи, я открываю дверь, словно полностью одетая, и выхожу…

Мерк снова на подоконнике, его руки скрещены на груди, подбородок опущен, глаза закрыты. Тёмные волосы уже сохнут, и я думаю о том, как благодарна, что выбралась из мокрой, стесняющей одежды, вся чистая и тёплая. Разве он не хочет того же? Хотя, с другой стороны, мы разные. Ничто в его обстоятельствах не кажется ему помехой.

— Возьми фонарь, — говорит он мне, не глядя в мою сторону. — К кровати. А потом убавь пламя до угасания.

— Хорошо.

Я подхожу и беру источник света за ручку. Прежде чем развернуться, замечаю, что Мерк в этот раз придержался своего правила. Засов на нашей двери крепко заперт.

У кровати я вижу, что он снова заправил то, что, без сомнения, раскидал, когда освобождал простыню.

— Этого вполне достаточно для нас обоих, — слышу я свои слова. — Эмм… кровати.

— Мне здесь нормально.

— Хорошо.

Мои щеки горят от смущения, когда я взбираюсь на матрас… и я замечаю, что рядом с моей головой в стене вбит крючок. На нем удобно повесить фонарь, и я бросаю последний взгляд на Мерка, прежде чем повернуть маленький рычажок, свет тускнеет до синего и желтого огонька на конце фитиля.

С исчезновением света звуки наполняют пустоту: я слышу, как дождь всё ещё яростно стучит по крыше, свист ветра в ставнях и далекие ноты пианино. Голоса поднимаются и опускаются по громкости и количеству, но они далеко.

— Когда ты уезжаешь? — спрашиваю я в темноту, откидываясь на покрывала.

Ответа нет, и я уже думаю, что он уснул. И тут Мерк прочищает горло.

— Скоро, — говорит он. — Я беру другую работу.

Скручиваясь на боку, я поворачиваюсь к нему спиной и говорю себе, что всегда сплю лицом к двери. Но это не так.