— Это правда.

— Не притворяйся дурой. У нас уже были шпионы, пытавшиеся проникнуть на нашу территорию, но никто не зашел так далеко, и именно поэтому — среди прочих причин — ты заслужила моё особое внимание. Ты очень удачливая женщина… Соррель.

Я чувствую руку на концах своих волос, легкое натяжение. Я готовлюсь к тому, что он снова дернет меня за голову.

— Красная земля с огнем, — шепчу я. — Как она загрязнена?

Вздох его полон раздражения.

— Ты именно мой тип, Соррель. Ожидание, отсрочка… любыми средствами. — Смех его полон самоиронии. — Ты знаешь, как вызвать интерес у мужчины, но боюсь, дразнить можно лишь до определенной степени. Поэтому я возьму то, что хочу от тебя, а затем отправлю тебя к твоему мужу. Если ты придешься мне по нраву, твоя смерть будет быстрой и легкой.

Следует резкое движение…

Рывком с меня снимают мешок.

Лицо солдата оказывается прямо передо мной, и прежде чем я успеваю остановить себя, я смотрю в его бледные, жестокие глаза…

Я задыхаюсь и дергаюсь от веревки, что сжимает мои запястья. Живот горит огнем, боль такая сильная, что я чувствую, как прилив крови поднимается по трахее. Бульканье… поток вырывается из моих иссушенных губ…

— Что с тобой, женщина? — бормочет солдат. — Значит, ты больна…

Со стоном я падаю на бок, рот раскрыт, пока я задыхаюсь и корчусь от боли. Глаза моргают, когда я смотрю вверх и…

Я вижу себя.

Стоящую над собой.

Моя одежда мокрая и грязная, волосы спутаны, а выражение на моем лице — смесь ужаса и мести.

В руках… хрустальный нож, который мне дал Тэйл для самозащиты.

И похоже, что я использую его так, как он меня учил.

Пытаясь не потерять сознание в предсмертных конвульсиях, я противостою ужасному выводу, который невозможно отрицать. Это следующая эволюция после того, как я попросила Мерка сделать то, что он сделал с поваром. Я — убийца. Но это наверняка ошибка. Как же я смогу выбраться из этой камеры, если убью его… да и в любом случае, они не могли оставить нож у меня. Кроме того, что забрали мой рюкзак, меня, должно быть, обыскали на предмет всего и вся.

И только когда я теряю сознание, мне приходит в голову… меня гораздо больше волнует, как всё это развернется.

Вместо самого акта убийства.

С другой стороны, этот ублюдок убил мужчину, которого я люблю. Прямо у меня на глазах.

Когда слух возвращается, возвращается и зрение. Но всё плывет перед глазами, я вижу смутные очертания солдата, склонившегося надо мной с недоверием. Со временем — хотя, безусловно, мне кажется, что проходят часы — я начинаю составлять полное представление о мужчине.

О моей жертве.

Он крепкого телосложения и довольно высок, и когда он не наклоняется ко мне, его осанка напоминает стул с прямой спинкой. Лицо его не запоминается, впрочем, черты у него такие, что их легко забыть, есть в них что-то крысиное. Цвет кожи светлый, с загаром, как будто он много времени проводит на воздухе, а несмотря на всю грязь подземелья, в котором я нахожусь, и на то, как далеко мы все прошли от ворот, его форма тёмно-синего и королевского красного цветов безупречна: ни пятнышка, ни залома, брюки отутюжены до идеала, сапоги отполированы до зеркального блеска.

Нет причин снова смотреть ему в глаза. Могу сказать без сомнений: я никогда не забуду эти бледные радужки и чёрные, полные злобы зрачки.

Или то, что было мне показано.

Солдат бормочет что-то, кажется, сам себе, и я использую его отвлечение, чтобы прийти в себя. В камере передняя часть — из железных прутьев со входом, который, похоже, задвигается на рельсах, а остальной пол, стены и потолок — из грязного камня, испещренного минеральными отложениями. Масляные лампы висят в проходе за пределами клетки, а через открытую область, полную столов, механизмов и — это ведра? — я вижу ещё более грязные камеры, все они, похоже, пусты.

Я надеялась увидеть Мерка где-нибудь.

Ранение в грудь смертельно. Он точно мёртв…

Из глубины души вырывается стон.

— О, ты очнулась. — Солдат улыбается с теплотой ящерицы. — Я боялся, что потерял тебя.

Когда он упирается руками в бедра, я замечаю по пистолету на каждом его боку и фиксирую взгляд на одном из изысканных орудий.

К черту хрустальный нож. Я хочу убить его тем же оружием, каким он застрелил Мерка…

— Так, на чём мы остановились. — Его колени хрустят, когда он садится на корточки передо мной. — Ах да. Я собирался насладиться тем, как ты будешь умолять меня…

Шаги тяжелые и резкие, эхом раздаются по стенам подземелья. Затем слышится крик. Спустя мгновение стражник резко останавливается перед моей камерой и говорит быстро, на незнакомом языке… и хотя я не понимаю слов, я чувствую, что это что-то срочное и важное: он жестикулирует так, будто пытается взлететь, а глаза такие большие, что мне кажется, они вот-вот выскочат из орбит.

Солдат медленно поднимается.

— Этого не может быть.

Стражник качает головой. Указывает на меня. Машет руками.

На этот раз, когда мой мучитель смотрит вниз, выражение его лица становится отстраненным, вожделение исчезает.

— Ну что ж, мы ещё посмотрим на…

Фигура, которая входит в открытую зону, заставляет меня задуматься о разнице между истинной властью и человеком, который нуждается в том, чтобы верить в свою власть. Примечательно, что это женщина, одетая в чёрные одежды, которые касаются скользкого каменного пола. Её серебристо-белые волосы собраны назад и заплетены сложным образом, спускаясь ниже плеч, а лицо у неё такое же жесткое и острое, как лезвие.

Когда она говорит, в её голосе нет эмоций.

Я тоже не понимаю её слов, но судя по уродливому красному румянцу, который поднимается от воротника куртки солдата к его лицу, догадываюсь, что она делает ему выговор. И действительно, он подходит ко входу в камеру — который, как оказалось, не был заперт… и пересекает порог, вставая чуть в стороне.

Женщина смотрит на меня. И можно было бы подумать, что тот факт, что мы одного пола, приведет к какой-то милости. Но я не чувствую, что моя ситуация улучшилась.

Возможно, даже ухудшилась.

Женщина коротко обращается к солдату, и с секундной заминкой он кланяется в знак почтения, которого явно не испытывает, а затем проходит мимо передней части моей камеры. Его голова поворачивается в мою сторону, как будто он бросает в меня взгляд. Я не встречаю его глаз, но не сомневаюсь, что он смотрит на меня с обещанием реванша.

После его ухода стражнику, который вбежал в помещение, отдаются команды. Когда его глаза снова расширяются от испуга, становится ясно: он не хочет находиться ни рядом со мной, ни с ней. Тем не менее, он входит в камеру, помогает мне подняться на ноги и освобождает мои запястья. Затем он быстро отдает честь, прижимая ладонь к козырьку своей шляпы.

Женщина не столько уходит, сколько испаряется: она здесь, а затем исчезает, лишь её белоснежная заплетённая коса сверкает в темноте, пока она не пропадает в каком-то проеме.

— Следуйте за мной, миссас.

Но охранник становится за мной и указывает через плечо.

— Сюда, миссас.

Мои ноги онемели, одна лодыжка кричит от боли, и я пытаюсь найти равновесие, делая шаг вперед… но останавливаюсь на месте.

Центральное пространство, вокруг которого расположены камеры, заполнено ужасными орудиями пыток. Ведра? Они предназначены для сбора крови и кишок, и несколько из них уже наполовину полны. Судьбы, всё, что сделано из дерева, запятнано красным и коричневым, весь остро заточенный металл потускнел, а всё, что из кожи, имеет пряжки и шипы.

— Пожалуйста, миссас. Сюда.

Стражник снова указывает.

Я дрожу, стуча зубами, и понимаю, что промокла до нитки, и если у меня есть хоть какая-то надежда расслабиться, мне нужно согреться. Спасибо Судьбе, что они не забрали у меня фетровую юбку Лены. Этот самодельный плащ — единственное, что поддерживает мою температуру тела.