Я хочу попросить Мерка отступить, но не могу отмахнуться от состояния своей раны.

— Мне очень жаль это говорить, но я ранена, и мне срочно нужно обработать…

Звук повторяется. Как будто по будильнику.

Прищуриваясь, я наблюдаю, как пот собирается на верхней губе владельца лавки. Но затем он отступает и направляется к прилавку, где стоит стопка сложенных пакетов. Его руки дергаются и дрожат, когда он берет три пакета… и потом ему приходится вернуться, чтобы взять металлическую ложку, потому что он забывает о ней.

— Вы в таверне остановились? — спрашивает он.

— Да, — отвечает Мерк.

— Тогда мёд вам там и дадут.

В глубине моего разума я начинаю считать, пока владелец магазина подходит к одной из банок, на которую я указала. Когда он снимает стеклянный контейнер с полки, он неуклюже его хватает, и я делаю шаг вперед, чтобы помочь. Вес бьет по моим ладоням, и я успеваю увернуться от его взгляда, сосредоточившись на белой линии вокруг его рта…

Звук повторяется, когда мы выпрямляемся, и я не отпускаю то, что связывает нас.

— Отведи меня к своей жене.

Владелец магазина замирает.

Хотя это последнее, что мне хочется делать, я должна помочь.

— Пожалуйста, я слышу её. Я могу… помочь ей. Наверное.

Его дыхание меняется, будто он долго сдерживал себя, и выдержка его оставляет. Он начинает делать короткие вдохи, полные чистого страха.

— Это её первый раз.

— Хорошо. — Я бросаю взгляд на банку в наших руках, стекло такое же невидимое, как нити судьбы, связывающие незнакомцев и близких. — Дай мне банку, отпусти. А потом ты отведёшь меня к своей жене. Время пришло.

Снаружи раздается гул шторма, и сами стропила магазина скрипят. А затем снова слышится тихий стон боли — женщина, приносящая новую жизнь в жестокий мир, одна на грани смерти.

Владелец магазина настороженно смотрит на Мерка…

Я отставляю банку в сторону и встаю между ними.

— Не беспокойся о нём. Я войду одна. Он будет на страже, но в родильную комнату не войдёт.

Когда колебания всё ещё сохраняются, я понижаю голос.

— Это не первый раз, когда я присутствую при родах.

— Сколько… раз?

Прячься.

— Слишком много, чтобы считать.

Отсчет возобновляется в моей голове, и я резко теряю терпение с мужчинами. Я толкаю обоих в сторону и следую на голос женщины, который доносится из-за прилавка, он ведёт меня через дверь и в жилое помещение, совершенно не похожее на кузницу в моей деревне. Здесь всё аккуратно, особенно рабочий стол с травами. Все инструменты, а также растения, листья и корни, находящиеся в процессе подготовки, расположены в идеальном порядке, без сомнения, для целительницы, которая сейчас рожает.

Никаких грязных тарелок, гниющей еды и испуганных детей на кухне.

В дальнем углу виднеется приоткрытая дверь.

Подходя к ней, я кладу руку на серую древесину.

— Меня зовут Соррель. Можно войти?

Слышится слабый стон, и я на мгновение закрываю глаза. У меня действительно нет сил на ещё одну утрату, ещё одну боль, ещё…

Я толкаю дверь.

— Я здесь, чтобы помочь тебе.

Красивая женщина на постели — с чёрными волосами, тёмной кожей и тонкими руками. Её лицо искажено болью, и она приподнялась, согнувшись всем торсом вокруг своего большого живота. Белая сорочка покрывает её, и от мучений ткань насквозь в поту. Белые одеяла и простыни обвивают женские плечи и талию, и я уверена, что женщина уже запачкала то, что под ней. Уставшие глаза поднимаются, встречая мои, и страх в них я ощущаю, хотя не смотрю в прямо в зрачки.

Чтобы убедиться, что она видит меня, я снимаю мокрую ткань с лица и подхожу к ней.

— Разреши пальпировать твой живот…

Её рука тянется и хватает мою.

— Что-то не так…

Хотя у неё акцент глубже, чем у мужа, я понимаю её слова.

— Позволь мне проверить.

Свободную ладонь я кладу на её вздутый живот, и как раз в тот момент, когда её муж появляется в дверях, я чувствую ритмичное сокращение, которое её сотрясает. Я опускаюсь ниже и с облегчением ощущаю головку ребенка. По крайней мере, положение не поперечное.

— Сколько времени так? — спрашиваю я, снимая обувь и становясь на колени на постель. — Застопорилось, я имею в виду…

Голова женщины откидывается назад, и она показывает свои белые зубы, пока её тело пытается вытолкнуть дитя.

— Лена…

В дверях купец переключается на то, что должно быть их родным языком, его слова звучат как река слогов, произнесенных умоляющим голосом. Затем он просто стоит там, на пороге, как это обычно бывает, напуганный и беспомощный. Хотя мужчины чаще всего являются защитниками, в этот священный момент мы, женщины, становимся воинами, сражающимися за территорию, которую мы завоевываем, за жизни, которые мы должны защищать от завистливых рук смерти.

Я оборачиваюсь к нему.

— Как долго она в таком состоянии? С какой частотой?

— Два часа, — бормочет он. — Как минимум. Перед тем как началась буря.

— А когда начались схватки?

— Вчера утром.

Это нехорошо.

— У неё отошли воды?

— Вчера в полдень.

Я на мгновение закрываю глаза.

— Нам нужно вытащить ребенка сейчас же, иначе они обе умрут.

Когда я собираюсь сдвинуть одеяла с неё, я уже знаю, что увижу, и да, лужа крови огромная. У неё не так много времени, и я осознаю это, даже не глядя ей в глаза.

— Тебе придется помочь, — говорю я её мужу. — Ты сильнее меня.

Когда он остается на месте, прямо у двери, я резко говорю:

— Ты хочешь, чтобы она умерла на твоих глазах? Подойди сюда. Ты вложил семя в неё, а теперь тебе придется помочь ей с тем, что вы оба создали.

Эти слова заставляют мужчину сдвинуться с места, и он следует моим указаниям, вставая на колени рядом с женой. Когда он с ужасом смотрит на кровь, которая вытекла из-под её ног, у меня нет терпения к его шоку. Пора действовать. Но сначала мне нужно…

На маленьком столике стоит таз, и я чувствую, что это именно то, что мне нужно. Как и ожидалось, когда я наклоняюсь, я ощущаю резкий запах, поднимающийся от прозрачной жидкости. Я погружаю руки в таз и энергично их тру.

С них капает, когда я вынимаю ладони из воды, и я оставляю на них влагу. Протерев их даже об то, что кажется чистой простыней, я нарушу стерильность.

Держа руки подальше от чужих вещей, я занимаю позицию в изножье кровати и смотрю на свою сестру, сосредоточившись на её вспотевшей шее.

— Я достану ребенка, хорошо?

Но она ушла. Хотя она в сознании, женщина не осознает ничего, кроме того, что происходит внутри её тела.

Запуская руки между её согнутыми коленями, я действую осторожно, но уверенно, находя родовой канал… и чувствую головку ребенка. Я перевожу взгляд на мужа.

— Давай положим её на спину. Нам нужно, чтобы она легла ровно. Помоги ей откинуться назад.

Когда мужчина просто смотрит на меня, как будто я говорю на языке, который он не понимает, желание закричать на него становится почти невыносимым. Но крик не поможет. Чем спокойнее я буду, тем спокойнее он станет, и тем больше он будет меня слушать.

— Как тебя зовут? — говорю я, стараясь звучать медленно и ровно.

— Р-Ронл. Это моя жена, Лена.

— Ронл, мне нужно, чтобы ты аккуратно уложил свою жену на кровать. Осторожно. Сделай это сейчас.

Моя ложная терпеливость освобождает его, и он выполняет мою просьбу… и хотя в такие моменты я легко раздражаюсь из-за мужской склонности впадать в ступор во время родов, я не могу упрекнуть мужа в том, как он обращается со своей женой. Любовь между ними очевидна, она есть в мужчине, когда его осторожные руки укладывают женщину ровно, а её лицо поворачивается к его прикосновению с доверием и принятием. Несмотря на своё нетерпение, теплая благодарность наполняет меня, особенно когда я думаю о дорогой Эллин, оставшейся в моей деревне, и о том, через что ей пришлось пройти.