Что-то на улице следит за мной.

Я дрожу под холодным весом плаща и чувствую, как треснувшие ногти щекочут кожу на затылке — предупреждение, которого я никогда раньше не испытывала…

Прячься.

Это слово, произнесенное уверенным голосом, вытесняет все мысли из моей головы и бурлящее в крови беспокойство. На протяжении всей жизни этот императив преследует меня, словно «прячься» — имя, данное мне той, кто родила меня и затем оставила в этой деревне.

Сжимая складки промокшей шерсти моего плаща, я собираюсь бежать, в моем сознании всплывают всевозможные ужасные твари с клыками и когтями, они вырываются из воображения, преследуют меня. Хотя, возможно, угроза более прозаична, чем демон. Я подслушала в таверне истории о странниках, которые пытаются защитить себя от Оспы с помощью плотских утех. Хотя я ношу оспенный плащ по иной причине, я не могу избавиться от того, что он означает для всех остальных.

Все улочки в моей деревне ведут на рыночную площадь, и если мне удастся добраться до неё, там найдется укрытие в пустых палатках торговцев, а также будет дежурный, который делает обходы. Возможно, он поможет мне, ведь у него есть дочь, и если я закричу, мой голос напомнит ему о ней?

И я не безоружна. У меня есть маленький нож, спрятанный у поясницы, и в своем неуклюжем шаге я нащупываю рукоятку и не теряю времени, чтобы снова оглянуться назад.

Когда я чувствую, как кто-то вступает в погоню, я доверяю инстинкту больше, чем своим глазам в темноте. Ближе к площади. Ближе. Ближе…

Фигура, что возникает впереди, настолько меня шокирует, что, размахивая руками и скользя по брусчатке, я делаю непозволительное.

Я смотрю прямо в глаза массивного бородатого человека, который преграждает мне путь.

Спустя мгновение узнавания поток энергии проносится сквозь меня, и я слепну. Затем я вижу кузнеца не таким, каким он есть этой ночью, под дождем, в переулке, а в момент его смерти: его грубое бородатое лицо обожжено с одной стороны, плоть почернела, как мясо на вертеле; скуловая кость сверкает ярким белым цветом среди раны, корни его моляров — реки эмали, которые расплетаются в его обнаженных челюстях. Так же его глаз вырван из глазницы, а волосы расплавились на черепе. Он задыхается от боли и затем…

Агония, в которой он пребывает, заполняет мои чувства, моё лицо искажено неописуемой мукой, лёгкие жжёт, как будто я дышу огнём, запах дыма и поджаренной плоти проникает в мой нос. Моё тело становится бесформенным, сердце трепещет, прежде чем остановиться, его смерть передаётся мне, проходит сквозь меня.

Когда кузнец ловит меня в момент моего падения, его грубые руки вонзаются в мои предплечья, и он не дает мне рухнуть на мокрую улицу, как вещь, вывалившуюся из перевернутой корзины. Я чувствую, как меня затаскивают в тень, и когда он прижимает меня к своей груди, неповреждённая сторона его лица становится невыносимо ясной: черты такие же, как сейчас, ни следа старения, даже длина, цвет или густота его пышной бороды не изменились.

Его смерть не так уж далека от него.

Он, однако, не знает об этом. И не по этой причине он схватил меня в темноте.

— Дитя умирает… — хрипит мужчина. — Ты должна прийти к моему новорождённому сыну. Сейчас!

Кузнец и его семья из семи человек живут за его мастерской, неподалёку от рыночной площади, но он не осмеливается впустить меня через главный вход. Хотя время на исходе, а запах его страха свербит в моём носу, он тащит меня по узкому переулку, усыпанному грязной соломой и навозом, к задней стороне комбинации мастерской и жилого помещения. Его трясущаяся рука, покрытая трещинами и чёрными пятнами, сжимает железное кольцо крепкой двери, и я оглядываюсь через плечо, чтобы проверить, не следят ли за нами.

Никого. Ничего.

Я больше не чувствую преследования, и убеждаю себя, что всё напутала, и был только кузнец. Эта ложь не имеет логики, ведь опасность приближалась сзади, но иногда мне просто нужно создать реальность, в которой я смогу жить.

— Сюда, — говорит мужчина.

Когда я переступаю порог, кузнец заслоняет вход в дом своим огромным телом, но не для того, чтобы защитить меня. Я — последнее, кого ему хочется видеть в своём доме, и он делает всё, чтобы никто не увидел меня, даже если здесь никто и не смотрит…

Запах ужасный. Свежая кровь, старый пот, лошадиные копыта и расплавленный металл. На кухне бардак: куриные кости, очищенные от мяса и хрящей, разбросаны по деревянному столу, а остатки похлёбки заплесневели на дне жестяных мисок. Пузыри с напитками выстроились в ряд, но судя по кислому запаху, я догадываюсь, что они полны медовухи, а не молока или воды для детей.

— Он дальше.

Ботинки кузнеца гремят по половицам, мужчина весит не меньше коней, которых подковывает, и он не извиняется за состояние своего дома. В конце концов, для него это — женское дело.

Когда он отдергивает изорванную занавеску, первое, что я вижу — это дети. Четыре дочери в рваной одежде жмутся друг к другу, их бледные лица грязные, волосы спутанные и сбившиеся в клочья. Все младше пяти лет, рождались каждый год с тех пор, как кузнец взял себе новую жену. Первую жену он тоже погубил на родильном ложе, плод отказался покинуть утробу и сгнил внутри неё.

Там также есть старшая девочка, подросток, и я помню, что он взял племянницу для работы. У неё измождённый вид, и она обнимает детей тонкой рукой. Она не проявляет ко мне никакого интереса, её испуганные глаза лишь беспокоятся о том, где стоит кузнец, и мне не нужно знать, сколько раз она подвергалась побоям под этой крышей. Всё это видно по тому, как она сутулит плечи и опускает голову.

Я не смотрю детям в глаза. Я уже не могу вынести то, что вижу, и не хочу знать их будущее.

Поворачиваюсь к соломе в углу. Молодая женщина лежит скрученная, как веревка, на кровавых одеялах, она пропитана потом и дышит поверхностно. Её распухшее тело полностью обнажено, колени широко расставлены, пуповина всё ещё связывает её с синеватым младенцем, который лежит безжизненно между её бедрами.

Кузнец говорит:

— Роды длились почти весь день и…

Я поднимаю руку.

— Тишина.

Мне хочется ударить его за то, что он снова принуждает женщину к размножению. Я помню, какой она была до того, как он сделал её своей племенной кобылой… девочка моего возраста, беззаботная и прекрасная, с тёмными волосами, развевающимися за её спиной, когда она танцевала с сестрами под солнцем на деревенской площади. Сейчас она умирает, как скотина, которую использовали в хвост и в гриву. А кузнец перешагнёт и найдёт другую, которая будет растить ненужных ему дочерей и, что более важно, родит ему желанного сына, потому что у него есть на это деньги.

Если эта женщина умрёт, он просто снова обратится к источнику молодых девушек.

Склоняясь к соломе, я готовлюсь и смотрю на идеальное личико младенца. Глаза мальчика открыты, и когда я вглядываюсь в них…

Ничего. Никаких ощущений, никаких образов. Я делаю то, что всем остальным дается легко — смотрю в чужие глаза.

Во мне течёт знакомая печаль, наполняя мои вены кислым отчаянием. Я должна попытаться помочь детям, даже если ненавижу их отцов… даже если это значит, что я нарушаю закон и рискую жестоким наказанием на городской площади. Когда меня бросили в младенчестве, чужой человек позаботился о том, чтобы спасти мне жизнь. Это моё призвание — делать то же самое, единственное наследие, которому я обязана следовать.

Кроме того, хотя их семьи никогда не признают меня, и они сами будут презирать меня за то, что я — скверна, самый низший из низших классов, моё одиночество отступает, когда я смотрю из-под капюшона на детей, которых спасла. Когда они живут своими жизнями, я знаю, что они живы благодаря мне, и в этом они — дети, которых у меня никогда не будет.

Хотя они отвергают меня, я люблю их. И оплакиваю, когда прихожу слишком поздно.