Он исчезает в мгновение ока, закрывая дверь за собой.

Только мысль о том, что он ждет с другой стороны, заставляет меня двигаться, и я опускаю ноги на пол…

Дверь открывается снова, и мужчина заносит поднос с едой.

— Она принесла это для тебя. Из кухни…

— Та самая горничная, которая поет? — Я стараюсь держать простыню плотно вокруг себя. — Она там?

— Нет, она быстро ушла. — Мерк ставит еду на стол. — Но просила передать, что всё проверила. Еда безопасна.

Тот же хлеб, аккуратно разорванный на кусочки, тот же освежающий напиток… но на этот раз две кружки и всего достаточно для нас обоих.

— Здесь есть и для тебя, — указываю я.

— Я не голоден. Да и вообще, я больше мясоед. — Его глаза скользят по комнате, а затем задерживаются на потолке, как будто он пытается оценить силу дождя по тому, как он стучит по крыше. Наконец он кивает на задвижку. — Помнишь?

— Как я могу забыть, — шепчу я, когда дверь снова закрывается.

Стоя там, я жду ещё одну доставку от Мерка. Второй поднос с едой и напитками. Украденную пони.

Ничего.

Я подхожу к задвижке и задвигаю её на место.

— Теперь ты доволен?

Мерк не отвечает, но я слышу, как его тяжелые ботинки удаляются. Наполненная напряжением, я делаю несколько шагов по комнате. В итоге возвращаюсь к подносу и представляю себе молодую горничную, которая спешит сюда с едой, возможно, потому что ждала, пока тот повар либо заснёт, либо отправится за кем-то другим.

Я ем не потому, что голодна, а потому что осознаю риски, которые она приняла, чтобы принести мне еду.

По крайней мере, хлеб всё ещё вкусный, а напиток бодрит меня, должным образом пробуждая. Однако это вызывает осложнение в качестве побочного эффекта. Я уже чувствую, как стены сужаются вокруг, избыток энергии заставляет меня ощущать себя ещё более запертой. Но потом я думаю о человеке в цилиндре и обо всех подобных ему или даже хуже. Как бы мне ни хотелось протестовать против Мерка и его глупого правила с задвижкой, он прав — это опасное место…

Тук-тук.

— Что ещё? — я сердито смотрю на дверь. — Ты что-то забыл…

— Соррель? — Мужской голос — не Мерка — мгновенно привлекает мое внимание. — Соррель, ты…

Не раздумывая, я открываю задвижку и распахиваю панель. Ронл, новоиспеченный отец, стоит на другой стороне в своем коричневом фетровом костюме, его глаза за очками смотрят за плечо, как будто он нервничает, что его кто-то преследует. Когда он снова фокусируется на мне, он краснеет и смотрит на серые половицы.

О, он не переживает из-за того, что осталось позади. Конечно, он не хочет, чтобы его видели рядом со мной.

Теплота и гостеприимство, которые он проявил при нашем уходе, были вызваны его эмоциями. Но сейчас он вернулся к здравому смыслу… как и все остальные.

Я подтягиваю простыню выше.

— Что случилось?

— Это Лена, — говорит он настойчиво. — Она нуждается в тебе.

Когда я во второй раз иду под дождем в магазин травницы, я снова облачена в красный фетровый костюм, и капюшон натянут на голову, чтобы защитить репутацию Ронла. Он ведёт, и всё, что я могу сказать — что сейчас дождь, падающий с серого неба, больше не горизонтально направленный, и оранжевые молнии практически иссякли. Я никогда не видела шторма, который длился бы так долго, и чувствую необходимость это выразить, но среди этой воды и ветра, который не может определиться с направлением, разговор между мной и мужем Лены невозможен. Хотя он и не ищет общения.

Зато грязи — хоть залейся. Так много грязи.

Фетровые туфли были бы кстати. Или, может быть, лодка.

Когда мы добираемся до магазина после того, что кажется настоящим путешествием, Ронл выскакивает вперед и открывает дверь большим ключом.

— Она в…

— Она в…

Как будто Лена могла быть где-то ещё, кроме спальни.

Я спешу по проходу, обхожу прилавок и кассу, и не вижу кухню на пути к открытой двери…

Я вижу кровать и останавливаюсь так резко, что спотыкаюсь и едва не падаю лицом вниз. На серых досках, прислонившись к изголовью, Лена улыбается, прижимая младенца к груди. Любимая жена Ронла с только что заплетенными волосами и в чистом белом платье. Постельное белье тоже свежее, а в воздухе витает дымок благовоний с ароматом фозисов и трилля.

— Моя сес… — Я замираю, вспомнив о своём месте.

Несмотря на то, что мы разделили прошлой ночью, я напоминаю себе, что днём мы чужие друг другу, лишь моё внутреннее одиночество связывает нас сейчас…

Лена протягивает мне свою твердую руку.

— Иди, посмотри, что ты помогла привести в этот мир.

Мгновение я сомневаюсь, что правильно услышала, и смутно осознаю, как Ронл подходит ко мне сзади. Но затем Лена дарит своему мужу ослепительную улыбку и протягивает мне завернутого в одеяло младенца.

— Подойди, посмотри.

Необычное чувство тепла и дружбы окутывает меня, оно исходит от Лены. В ответ мне кажется, что я парю на облаке, когда подхожу к кровати, и когда Лена похлопывает по матрасу рядом с собой, я сажусь.

После чего оказываюсь с её драгоценным ребёнком на руках.

Мне ненавистно, что я должна избегать взгляда малышки, потому что лицо, смотрящее на меня, так идеально сформировано, что я хочу запомнить каждую черточку. В итоге я задерживаюсь на крошечном ротике и аккуратном подбородке, пухлых тёмных щечках и легком завивке тёмных кудрей.

Я хочу верить, что этот драгоценный дар будет жить вечно. Поэтому не могу вынести её пристального взгляда.

— О, Лена. — Я украдкой смотрю в сторону, стараясь не встречать взгляд молодой матери, сосредоточившись на тугих косичках её тёмных волос. — Она такая красивая.

— Её зовут Глориана, в честь моей матери. — Голос Лены дрогнул. — Я потеряла её всего год назад.

Закрыв глаза, я качаю головой.

— Соболезную.

— Спасибо. Я буду чтить память моей матери, воспитывая свою дочь целительницей, как мы.

— Твоя мать тоже была целительницей?

— Нет, как ты и я. Мы — целители.

Я замираю. Пожалуй, это слово подходит, но не могу сказать, что я когда-либо осознавала, кем являюсь на самом деле. Переведя взгляд, я замечаю чашу с вяжущим раствором, которая всё ещё стоит на столе рядом. Она тоже изменилась: вода стала прозрачной, больше не кровавой.

— Ронл сказал, что ты хотела меня видеть? — Я смотрю на швы её ночной рубашки. — У тебя возникли трудности?

Лена качает головой.

— Ты сделала то, что сделала бы моя наставница. Я бы поступила так же, но у меня не хватило сил. — Она тянет руку и касается моего колена. — Я не могу тебя отблагодарить. Если бы ты не пришла в лавку в тот момент…

— Это была судьба. — Я провожу пальцем по пухлой щечке младенца. — Иногда невидимые нити, связывающие незнакомцев, могут нести добро.

Улыбка Лены сияет.

— Да. — Но затем она становится серьезной: — Но ты пришла в лавку по своей причине, и Ронл рассказал мне о трех вещах, которые ты просила. Ты называла их иначе, но я знаю, для чего они… два ингредиента из трех ты использовала для меня. Кто-то ранен, ты или твой муж?

— Муж? О, он не мой… — Я заливаюсь краской, делаю глубокий вдох и киваю на своё предплечье. — Я… оцарапалась. И я знаю, что некоторые вещи нужно лечить. Но Ронл дал мне мыло, которое я использовала с хорошим эффектом.

Я говорю это больше из благодарности к Лене. У меня не было времени проверить повязку перед выходом.

— Позволишь мне взглянуть на рану?

Я моргаю. Пару раз. За все годы, что я лечила других, никто никогда не спрашивал о моём самочувствии… тем более не заботился достаточно, чтобы что-то с этим сделать.

— Ронл? — Лена улыбается, когда её муж снова появляется в дверях. — Не мог бы ты взять свою дочь?

Муж травницы готов и рад выполнить эту задачу, он с удовольствием заходит и принимает младенца. Он явно очарован малышкой, и я сравниваю его теплоту с безразличием кузнеца к потомству так называемого слабого пола.