— Буря пройдет, — говорю я хрипло, поднося хлеб к губам.

— Не здесь. Здесь они задерживаются на дни. — Она заставляет себя улыбнуться. — Но вам повезло… у вас есть укрытие. И… безопасность.

Её взгляд устремляется в сторону Мерка, и я задаюсь вопросом, осознает ли она, как съеживается всем телом.

— Дни? — спрашиваю я, чтобы удержать её с нами.

Она кивает.

— А потом придет наводнение. Я не знаю, куда вы направляетесь, но путь на юг будет закрыт надолго.

— Почему? — требует Мерк, снова садясь на кровать.

Она почти успевает скрыть дрожь, но реакция слишком быстрая для её самообладания — всплеск страха вырывается из её мышц, хрупкое тело дергается с головы до пят под красной одеждой.

Более мягким тоном Мерк говорит:

— Расскажи мне больше о южном пути? Пожалуйста.

Служанка садится на пол, её юбка собирается в ровные складки, словно веер. Когда она сцепляет пальцы и кладет руки на колени, она напоминает живую куклу, её фарфоровая кожа контрастирует с тёмными волосами, обрамляющими сердцеобразное лицо.

— Есть только один путь через вершины Розар, — отвечает она. — И если бы вы пришли вчера, то успели бы пройти. С этим дождем наводнение заставит вас ждать.

— Горы можно преодолеть, даже в ливень.

Она качает головой.

— Драконы охраняют свои гнезда, поэтому нужно держаться ближе к земле, но наводнение сделает это невозможным, особенно когда Старая Тропа заблокирована.

— Значит, есть два пути, а не один?

— Мне жаль. — Горничная снова качает головой, её руки скручиваются, словно она боится расстроить кого-то из нас. — Я не должна была говорить… то есть, Старой Тропой невозможно пройти, независимо от сезона или погоды.

— Почему?

— Хрустальные Врата никого не пропустят…

Я поднимаю руку, чтобы остановить допрос.

— Спасибо за хлеб и напиток. Мне стало гораздо лучше.

— О, госпожа. Я этому рада. — Служанка поднимается на ноги, её красная юбка равномерно расправляется. — Вы заслуживаете полноценного обеда, который я с удовольствием принесу…

Вдалеке раздается крик, и девушка резко поворачивается к выходу. Как цветок, увядающий под жарким солнцем, она сдувается от страха.

— Если вы позволите мне уйти. — Она кланяется Мерку, затем мне. — Я вернусь с вашим обедом, как только он будет готов.

Она не уходит, а скорее испаряется — живой призрак, преследуемый смертью, о которой я бы поспорила: если бы я спросила девушку, и она была бы честна, она сама прекрасно знает, что её смерть… близка.

— Если бы я мог добраться до того, кто её бьёт, — бурчит Мерк.

Я вновь сосредотачиваюсь на тарелке, на которой всё ещё остались ломти хлеба.

— И что ты сделаешь?

— Убью его.

— Но это будет убийство.

Он коротко и холодно смеётся, оставляя свой смех в качестве ответа.

Вгрызаясь в очередной кусочек, я чувствую, как внутри меня нарастает что-то незнакомое, и пытаюсь отогнать это чувство, потому что эмоция слишком тёмная. Но мне надоела жестокость в этом мире, и иногда, хоть это всего лишь фантазия, приятно представить, как уравниваются весы.

— Я планирую спуститься вниз, изучить обстановку, — говорит Мерк, поднимаясь на ноги. — Если ты уже в порядке.

— Ищешь следующее задание, уже?

В тишине, которая следует за этим, я встречаю его взгляд… намеренно. Я также знаю, что чёрно-белый взгляд будет преследовать меня после нашей разлуки.

Вечно.

— Ты собираешься на юг завтра? — спрашиваю я его.

— Я подожду, пока ты не закроешь задвижку. — Он открывает дверь. — Перед тем как уйти.

На мгновение Мерк оглядывается через плечо. Жёлтый свет от фонаря на столе выхватывает каждую тень на его лице: от нахмуренных бровей до впадин под щеками и линии челюсти. Его черты кажутся гораздо более выразительными, чем когда мы покинули мою деревню — доказательство того, сколько мы прошли и как скудно питались.

Когда Мерк закрывает серые панели, у меня возникает мысль: пока я остаюсь здесь, на этой постели, он останется со мной.

Но затем я заставляю свои ноги ступить на пол. В какой-то момент мне всё равно придётся идти одной.

У двери я беру задвижку и медленно задвигаю её на место. Когда засов щёлкает, я шепчу:

— Прощай.

Это моё путешествие, моя жизнь, в конце концов.

Не наша.

— Соррель. Открой!

Голос пробивается сквозь мой беспокойный сон, и я резко просыпаюсь. Первое, что я осознаю — это дождь. Если раньше он просто капал, то теперь потоки воды стучат по крыше над головой…

— Соррель…

Слышится гул, и это не гром… нет, это Мерк, который врезается плечом в дверь, засов почти сдается под ударом.

— Иду! Не ломай её!

Ноги затекли и не слушаются, когда я спрыгиваю на пол и спешу к двери, и как только я отодвигаю задвижку, панель распахивается. Приятно ощущать аромат жареного мяса и специй. Видеть выражение на лице Мерка — нет. Он напряжённый и враждебный, когда входит с подносом, настолько нагруженным едой и напитками, что мне кажется, будто Мерк с мечом наперевес ограбил кухню.

— Закрой дверь. — приказывает он, ставя свою ношу рядом с лампой.

Я быстро подчиняюсь, потому что мой желудок очень заинтересован во всём, что принёс мужчина, хотя разум вообще не думает о еде.

— Что случилось? — спрашиваю я, возвращаясь к кровати.

— Я раздобыл нам еду. — Он берёт куриную ножку и откусывает. — Ну же, не стесняйся.

— Девушка в порядке? Она должна была принести еду.

— Тебе нужно поесть. — Мерк пересекает комнату и забирает мою тарелку, оставленную на полу рядом с чашкой, в которой был лимонный напиток. — И сон. Нам обоим нужен сон.

Возвращаясь к подносу, он зажимает куриную ножку зубами, а когда передаёт хлеб, зелень и мясо, это выглядит так, будто он закалывает что-то вилкой. Когда поднос начинает крениться, его ботинки скрипят по доскам, Мерк делает два шага ко мне, и пока тарелка подвигается вперёд, я смотрю на него.

— Поговори со мной.

— Мне нечего сказать. — отвечает он.

Когда я просто смотрю на него, мужчина пожимает плечами и уносит собранное к окну. Он опускается, повернувшись ко мне спиной, его колени сгибаются, чтобы ноги уместились, а ботинки упираются в противоположную стенку. Оранжевая молния вспыхивает. Гром приходит и уходит.

— Дни. — бормочет он, разбираясь с мясом. — Ни один дождь не длится так долго.

Я хочу напомнить ему, что он волен уйти в любое время. Но боюсь, что Мерк воспримет это как приглашение.

— Ты в порядке? — спрашивает Мерк, не оборачиваясь, его тон безразличен. — Обморок действительно был только от голода и жажды? Или дело в другом?

Я порывисто встаю и подхожу к подносу. Накладывая себе еду, отвечаю:

— Что ещё это может быть?

— Ты смотрела на девушку. Прямо перед тем, как произошло… что бы это ни было.

Внезапно у меня пропадает аппетит, но я всё равно кладу еду в рот, жую и глотаю, потому что он прав. Этот перерыв должен быть о восстановлении и планировании для меня, и я тоже прежде не видела, чтобы дождь длился днями. Никогда я не буду чувствовать себя в такой безопасности, как с ним, так что лучше воспользоваться его присутствием, пока оно есть.

— Она напоминает мне меня саму, когда я была в «Перчатке». — Я снова возвращаюсь к своему месту, и еда хороша, даже если мясо жирное по сравнению с постным филе баласа. — Пытаясь выжить в сложном месте, совершенно одна.

— Ты всё еще в этой ситуации.

— Спасибо за напоминание.

Мы едим в тишине: Мерк сидит у свистящих ставней, я — возле кровати, думаю о том, что в какой-то момент нам придется потушить фонарь, чтобы сэкономить масло. Когда мой желудок больше не может вместить ни кусочка, я извиняюсь и ухожу в уборную.

Мерк хмыкает со своего места и ставит тарелку под колени. Он избегает хлеба и зелени, без сомнения, потому что считает их пищей для слабого пола. Я удивлена, что он не принёс медовуху, но, с другой стороны, Аванпост не похож на мою маленькую деревню. Даже такой человек, как он, должен соблюдать здесь осторожность.