Бёдра качнулись – едва заметно, инстинктивно, прижимая сильнее.
Я застонала – тихо, задушенно, но он услышал.
Что-то в нём сорвалось.
Рука на спине сжалась так крепко, что пальцы впились в ткань, почти разрывая. Вторая рука, что держала мою, дёрнула резче, прижимая к себе так плотно, что воздух исчез, только его холод и моё тепло, смешанные в невозможную комбинацию.
– Элиза, – голос сел, прорвался низко, дрожа. – Прошу. Не двигайся так. Не издавай таких звуков.
Но музыка требовала движения, и мы продолжали – покачивались, скользили друг о друга, каждое движение пыткой.
Пальцы на моей спине дрожали – я ощущала, как они поглаживали, гладили, цеплялись за ткань, борясь с желанием сорвать её, коснуться кожи напрямую.
Между бёдер – жар нарастал, влажность, стыдная, предательская, невозможная скрыть.
Не надо… но боги, как хорошо… это неправильно, но не хочу, чтобы останавливался…
Его лицо ближе – серебристая прядь соскользнула на лоб, упала вперёд, касаясь скулы.
Я хотела убрать её, коснуться, провести пальцами по его волосам, но руки были пленены – одна на плече, другая в его ладони.
Морфрост смотрел на меня – интенсивно, не мигая, и в глазах читалась буря, едва сдерживаемая, готовая сорваться.
– Ты не облегчаешь задачу, – прорвалось сквозь стиснутые зубы.
– Какую? – едва слышно.
– Держать себя в руках. – Голос сорвался. – Не взять тебя прямо здесь, на глазах у всех, на этом проклятом полу, среди лепестков и фейри, что наблюдают, как ты разваливаешься в моих руках.
Его бедро скользнуло между моих – твёрдое, мускулистое, намеренно.
Прижалось – там, где жар и влажность, где стыд и желание смешались в одно.
Я застонала – тихо, но в тишине зала звук был слишком громким.
Головы обернулись – любопытные, возбуждённые, жадные.
Морфрост прикрыл – наклонился быстро, будто что-то шептал на ухо, но на самом деле просто держал, не давая застонать снова, не давая выдать, что происходит.
– Тише, – выдохнул он, и голос дрожал, ломался. – Или все узнают.
Бедро сместилось – лёгкое движение, покачивание, но трение было достаточным.
Я прикусила губу до боли, до крови, сдерживая звук, что рвался наружу.
– Боги, – прорвалось у него. – Ты такая… отзывчивая. Чувствую тебя. Жар. Влажность. Сквозь слои ткани.
Дыхание участилось – короткое, рваное, не контролируемое больше.
Грудь вздымалась быстрее, прижимаясь ко мне с каждым вдохом.
Пальцы на спине дрожали сильнее – поглаживали, гладили поясницу, опускались ниже, к изгибу, ещё ниже, туда, где кончалась спина и начиналось запретное.
Не пересекали. Но обещание, угроза, желание читались в каждом движении.
На троне Верена сидела, откинувшись назад – улыбка хищная, довольная, азартная.
Рядом Лис – лицо напряжённое, в янтарных глазах беспокойство, что-то похожее на страх за меня, на понимание, что я проигрываю битву с каждой секундой. Битву, которая даже не успела начаться.
Музыка замедлилась – стала почти неприличной, чувственной, интимной, будто оркестр понимал, что происходит, играл для нас, помогал, подталкивал.
Мы почти не двигались больше – просто покачивались на месте, прижатые так плотно, что каждое дыхание, каждый удар сердца передавался друг другу.
Метки горели, пульсировали в унисон, создавали волны тепла, что накатывали, отступали, накатывали снова, смешивались с его холодом, порождая ощущения, что граничили с безумием.
Между нами – его возбуждение, твёрдое, требовательное, прижатое к животу, и моя влажность на бедре, что он чувствовал, я знала по тому, как потемнели глаза до черноты, как губы приоткрылись, как вздрогнуло всё тело.
– Элиза, – выдохнул он, и имя растворилось между нами, стало частью воздуха.
Лоб коснулся моего – легко, но прикосновение обожгло сильнее любого огня.
Дыхание смешалось – холодное и горячее, создавая белые облачка пара в миллиметре между губами.
Губы так близко – я видела каждую линию, каждый изгиб, чувствовала холод, что манил, обещал.
Если он поцелует сейчас… на глазах у всех… я не смогу… не смогу сделать вид, что ничего не значит… не смогу остановиться…
– Что ты делаешь со мной, – прошептал он, и голос ломался, срывался на каждом слове. – Четыре ночи я держался. Контролировал. Ставил метки и останавливался, когда всё во мне кричало взять, не отпускать, закончить.
Глаза закрылись на секунду – долгую, мучительную.
Когда открылись – в них плескалось что-то первобытное, древнее, что не должно было вырываться наружу.
– Но здесь… сейчас… когда ты настоящая, тёплая, дрожащая, влажная для меня…
Не договорил.
Губы приоткрылись – вдох короткий, перед падением.
Наклонился – последний миллиметр, губы в волоске от моих, ещё чуть-чуть, вдох, и—
Хлопок.
Громкий, резкий, разрывающий момент, как удар грома среди тишины.
Морфрост замер – не коснувшись, на самой грани.
Глаза распахнулись – в них взорвалась ярость, такая холодная, что свечи вокруг погасли разом.
Челюсть сжалась так сильно, что я услышала, как скрипнули зубы.
Хлопок снова – звонкий, властный, насмешливый.
– Прошу к столам! – голос Верены зазвенел по залу, радостный, торжествующий. – Пир начинается! Гости мои, насладитесь угощениями! Праздник только начинается!
Морфрост не двигался – смотрел на меня, губы в миллиметре, дыхание всё ещё смешанное, всё тело напряжено, дрожит от сдерживаемого желания.
В глазах читалось обещание: Позже. Обязательно. Это только начало. Я не остановлюсь в следующий раз.
Медленно – мучительно медленно, будто каждый миллиметр отступления причинял физическую боль – начал отстраняться.
Лоб оторвался от моего.
Губы отдалились – на дюйм, на два.
Руки начали разжиматься – пальцы цеплялись за ткань на спине, не желая отпускать, скользили, оставляя холод на коже.
Рука, что держала мою, сжалась на секунду крепче – почти до боли, до хруста костяшек – потом медленно, неохотно разжалась, выпустила.
Он отступил на шаг.
Руки опустились вдоль тела – но дрожали, пальцы сжимались в кулаки, разжимались, сжимались снова, борясь с желанием схватить обратно.
Я пошатнулась – мир закружился, ноги подкосились, не держали.
Морфрост шагнул вперёд инстинктивно – руки взлетели, чтобы подхватить.
Но остановился – с огромным усилием, на полушаге, вена на шее пульсировала яростно.
Я выпрямилась – сама, из последних крох гордости, вцепившись в остатки контроля.
– Я… в порядке, – прошептала я, но голос дрожал, выдавал ложь.
Морфрост смотрел долго – не веря, оценивая, проверяя.
Потом медленно кивнул.
Склонился в поклоне – изящном, формальном, безупречном, но в глазах, что не отрывались от моих, читалось что-то совсем неформальное, обещающее, голодное.
– До скорой встречи, Элли, – голос зазвучал громче, для всех, но слова предназначались только мне. – Очень скорой. Надеюсь, следующий танец закончится… иначе.
Усмешка – тёмная, обещающая.
Выпрямился, развернулся – резко, рывком, будто боялся остаться, сорваться, доделать то, что начал.
Плащ на полу – оставил лежать, забытый, ненужный.
Пошёл прочь – быстро, напряжённо, плечи жёсткие, спина прямая, руки сжаты в кулаки так сильно, что костяшки белели.
К Верене.
Она встретила его у подножия трона – улыбаясь, довольная, торжествующая.
Сказала что-то – тихо, я не слышала, но видела, как губы изогнулись в хищной усмешке.
Морфрост кивнул, не глядя на неё, не слушая.
Смотрел на меня.
Через весь зал. Не отрываясь.
Поднял руку – ту самую, что держала мою талию, гладила спину, чувствовала мой жар.
Поднёс к лицу.
Вдохнул – глубоко, жадно, с закрытыми глазами, будто это был самый ценный аромат в мире.
Мой запах. Мой жар. На его руке.
Открыл глаза – встретил мой взгляд через зал.
Медленно, очень медленно лизнул ладонь – там, где касался моей спины, моей талии.
