Он промахнулся. Едва, но промахнулся.

Развернулась, попыталась использовать скорость, которую чувствовала в мышцах, хвост описал дугу, задние лапы оттолкнулись от воды и придали импульс, и я попыталась ударить по его в бок.

Коракс увернулся легко, плавно, словно танцуя в воде, словно знал, куда я целюсь, ещё до того, как я сама решила, и я поняла с ледяным ужасом, что он играет со мной, что для него это не битва, а урок.

И контратаковал.

Его массивный и покрытый шрамами хвост взметнулся снизу и ударил меня в живот с такой силой, что мир на секунду превратился в белую вспышку боли. Чешуя лопнула, плоть разорвалась, кровь потекла тёмными струйками, окрашивая воду вокруг, и меня отбросило на тридцать футов назад.

Я врезалась в каменный выступ спиной. Удар выбил воздух из лёгких, или того, что его заменяло в этом теле, и на несколько бесконечных секунд я просто висела в воде, оглушённая, дезориентированная, пытаясь понять, где верх, где низ. Передние лапы судорожно вцепились в камень, оставляя глубокие борозды когтями на поверхности, пытаясь удержаться, но пальцы соскальзывали.

Коракс не давал времени восстановиться – он метнулся снова, быстрее, яростнее, используя каждый дюйм своего огромного тела как оружие. Обвился вокруг меня одним плавным движением, словно танцуя смертельный танец, который знал наизусть, и сжал.

Рёбра треснули с глухим хрустом. Чешуя лопалась, как лёд под давлением, обнажая розовую плоть под ней. Кровь хлынула густая и тёмная, окрасила воду вокруг густым облаком.

Я извивалась, билась, пыталась вырваться из его смертельных колец – лапы скребли по его чешуе, когти оставляли неглубокие царапины, но он был слишком силён, его кольца держали крепко, безжалостно, методично, как удав, душащий добычу, которая не имеет ни единого шанса.

– Слабая, – прошипел он, стискивая ещё крепче, и голос звучал почти мягко, почти разочарованно. – Ты думаешь, что сила приходит с рождением? Что кровь делает тебя равной мне? Я жил СТОЛЕТИЯ. Я СРАЖАЛСЯ с легендами, с богами, с теми, кто был сильнее, быстрее, опаснее тебя. А ты?

Пасть приблизилась к моей морде, и дыхание обожгло горячим паром, который пах смертью и древностью.

– Ты – ошибка природы, скверна, порождённая человеческой шлюхой! Полукровка, что осквернила священную форму левиафана своим уродливым телом с лапами! Воровка, которая хотела забрать мою вечность, мою силу, моё право на бессмертие, и я ВЕРНУ ЕЁ, даже если придётся выпить каждую каплю твоей проклятой крови!

Хватка усилилась, и я почувствовала, как сознание начинает ускользать, как мир темнеет по краям от недостатка кислорода, потому что жабры захлопнулись под давлением, вода перестала проходить.

Я задыхаюсь.

И на краю сознания, там, где реальность уже начинала расплываться, что‑то дёрнулось – не внутри меня, а снаружи, далеко‑далеко, на поверхности, где бушевал шторм и качались шлюпки.

Метка.

Она слабо пульсировала, еле ощутимо, но живая, серебряные линии на спине, которые даже в этом чудовищном теле продолжали существовать, вспыхнули внезапным теплом.

И через них я почувствовала его.

Алистор.

Он очнулся, почувствовал мою боль, и ярость, которая хлынула через связь, была белой, обжигающей и абсолютной.

Коракс сжал сильнее, и новый треск собственных рёбер заглушил все мысли.

– Умри, как должна была умереть десять лет назад. Верни то, что украла. Верни мою вечность, воровка!

Зубы нацелились на шею – на самое уязвимое место, где чешуя была тоньше, где одним укусом можно было разорвать артерию.

Нет.

Я не умру здесь. Не сейчас. Не так.

Инстинкт и отчаяние сплелись воедино в последней, отчаянной попытке. Хвост, зажатый между его кольцами, судорожно дёрнулся, как у умирающего существа, и шипы на кончике вонзились в его бок, в старую рану, которая уже кровоточила. Одновременно задние лапы, прижатые к телу его кольцами, рванулись и когти глубоко вонзились в его чешую, разорвали плоть.

Коракс зарычал от боли, и хватка на секунду ослабла, на одну‑единственную секунду.

Этого хватило.

Я вырвалась и резко рванула всем телом вперёд, к самому дну, где каменные выступы и расщелины давали хоть какое‑то укрытие.

Спряталась за валуном, передние лапы вцепились в камень, прижимая тело к холодной поверхности, и я попыталась отдышаться, хотя каждый вдох отдавался острой болью в груди.

Кровь текла из дюжины ран – из боков, из спины, из шеи, где зубы оставили глубокие борозды. Рёбра горели, чешуя лопнула на боку, обнажив под ней розовую плоть, которая выглядела так уязвимо, так по‑человечески.

Он сильнее, быстрее, опытнее. Я не смогу победить его так. Нужно что‑то другое, что‑то...

Над головой раздался протяжный, насмешливый рёв, полный уверенности.

– Прячешься, воровка? Как трусливая рыбёшка, которая забилась в щель при виде хищника? Это не спасёт тебя. Я найду, всегда нахожу.

Огромная тень скользнула над камнем, медленная, методичная. Он искал меня, не торопясь, зная, что я ранена, зная, что некуда бежать, что время работает на него.

Я закрыла глаза и вдруг почувствовала его.

Метка пульсировала сильнее – настойчивее, будто взывала, будто Алистор пытался прорваться сквозь расстояние и воду, но связь была слишком слаба, слишком истощена после того, сколько магии он уже отдал островам.

Но он нашёл меня, прорвался сквозь расстояние, сквозь воду, сквозь истощение, и голос, тихий, как дыхание, прозвучал прямо в голове:

Аделин.

Имя прозвучало с такой нежностью, с такой болью, что сердце сжалось.

Возьми.

Шёпот был мягкий, властный. Не просьба – приказ. Возьми всё, что осталось. Я отдаю добровольно.

Я замерла, не веря.

Нет. Нет, это убьёт тебя. Там почти ничего не осталось...

Тогда возьми это «почти ничего». Голос стал тверже, настойчивее. Ты умираешь, Аделин. Я чувствую. И если выбор – отдать последнее или потерять тебя – то выбора нет.

Возьми. Сейчас.

И через метку хлынуло тепло.

Тонкая струйка, последние капли магии, жалкие крохи, которые остались после проклятых островов, после всего, что он прошёл.

Магия влилась в меня, и одновременно по чёрной чешуе вспыхнули руны.

Серебряные, светящиеся. Тонкие линии, которые побежали от метки на спине вниз по хребту, обвили хвост, поднялись к морде, к лапам – древние символы, которые я не могла прочесть, но чувствовала.

Его магия, его сила, его сущность, вплетённая в моё тело, делающая нас единым целым.

Боль на секунду стала невыносимой, как будто тело разрывали изнутри во второй раз за этот бесконечный день, но потом она трансформировалась во что‑то ещё, во что‑то яркое и горячее, что обжигало изнутри.

Силу. Чистую, дикую, но управляемую.

Раны на боку начали затягиваться – чешуя отрастала с потрескиванием, плоть срасталась, кровь остановилась. Рёбра встали на место с глухим щелчком, который отозвался по всему телу.

Я открыла глаза, и серебряные зрачки горели, а руны на теле пульсировали в такт с меткой на спине.

Я выплыла из укрытия медленно, уверенно, и Коракс увидел меня, на мгновение замер, потому что что‑то изменилось, что‑то фундаментальное.

Я больше не выглядела раненой, не выглядела испуганной, как жертва.

И руны – эти проклятые руны, которые светились серебром по всему телу – говорили ему, что я больше не одна.

– Что... – начал он, и в голосе впервые проскользнуло не просто сомнение, а страх. – Что ты сделала?!

Я не дала ему закончить.

Метнулась вперёд – стремительнее, чем раньше, быстрее, чем он ожидал, используя каждую каплю магии, которую дал мне Алистор. На этот раз движение было точным, выверенным, смертельным.

Хвост описал дугу и ударил в бок, туда, где раньше вонзились шипы, где чешуя уже была повреждена, где старая рана кровоточила.

Удар попал с такой силой, что Коракс взревел от боли, и его тело извернулось, попыталось увернуться, но я не дала, не позволила ему ускользнуть.