Джаспер сражался методично, словно выполнял привычную работу. Отражал удары, наносил их когда нужно, убивал, когда не оставалось выбора.

Лицо оставалось каменным, а глаза – пустыми, будто это была не живая душа, а кукла, которой управляла чужая воля, знающая лишь одно правило – убей или умри.

Ещё один воин пал – фейри с топором, которому Джаспер вонзил сталь в спину, когда тот сражался с громилой.

Осталось четверо: Джаспер, громила, фейри с клинком и последний гоблин, прятавшийся у стены в ожидании момента.

Зрители ревели непрерывно, а воздух стал горячим и тяжёлым от испарений крови и пота.

Громила развернулся к Джасперу, и в его маленьких чёрных глазах вспыхнула жажда расправы.

Он зарычал низко и гортанно, а потом метнулся вперёд с протянутыми руками, готовыми схватить, раздавить, переломать.

Джаспер не отступил, а просто ждал.

И когда громила оказался в шаге от него, бросился в сторону стремительным перекатом, и клинок прошёлся по задней части колена противника, рассекая сухожилия.

Громила взревел и рухнул на одно колено, а Джаспер метнулся снова – прыжок с занесённым оружием – и сталь вошла глубоко в горло, отчего горячий фонтан окрасил лицо, волосы и оголенную грудь.

Громила упал ничком, содрогнулся в последний раз и затих.

Зрители взорвались оглушающим гулом, требовательным и восторженным.

Осталось трое.

Фейри посмотрел на Джаспера, потом на гоблина, и усмехнулся кривой злобной усмешкой.

– Давай вместе, – крикнул он гоблину, кивая на Джаспера. – Прикончим его, потом разберёмся между собой.

Гоблин заколебался на секунду, потом кивнул, оскалив зубы.

Они двинулись на Джаспера одновременно с двух сторон, зажимая в клещи.

Фейри атаковал спереди, занося оружие к голове.

Гоблин метнулся сзади, целясь кинжалами в спину.

И Джаспер резко упал на колени – неожиданно, мгновенно – и оба удара прошли мимо: один рассёк воздух над головой, другие промахнулись там, где секунду назад была спина.

Он развернулся, и клинок взметнулся снизу вверх, входя в живот гоблина и распарывая плоть от паха до рёбер.

Внутренности вывалились наружу, и гоблин пронзительно завопил, падая и пытаясь собрать то, что выпало.

Джаспер уже поднимался и разворачивался к фейри, отбивая следующий выпад. Они сошлись в схватке лицом к лицу, клинки звенели без устали, а оба были с головы до ног покрыты чужой и своей кровью, которые уже не различить.

Фейри превосходил в скорости, но Джаспер был выносливее.

Выпад и отбив, шаг вперёд и шаг назад – смертельная пляска под неумолкающий гул зрителей.

И потом фейри допустил ошибку: замахнулся слишком широко, оставив бок незащищённым, и Джаспер воспользовался мгновением его сталь вошла под рёбра и нашла лёгкое.

Фейри захрипел, и алый поток хлынул изо рта, а он упал на колени, роняя оружие.

Джаспер выдернул клинок, и последний удар – через горло – оборвал хрип.

Тело рухнуло на окровавленную землю.

На арену опустилась абсолютная, звенящая, невозможная тишина, и в ней слышалось только прерывистое дыхание Джаспера да потрескивание факелов.

Зрители замерли.

Все смотрели на единственного, кто остался в живых среди трупов, стоящего в огромной луже, пропитавшей землю до черноты.

Джаспер замер в центре с клинком в руке, и капли медленно, размеренно стекали со стали, отсчитывая секунды.

Лицо каменное, взгляд пустой, будто он не понимал, что случилось, что он выжил, а все остальные мертвы.

Потом голос Вайлет разорвал тишину – мягкий, довольный, усиленный магией:

– ПОБЕДИТЕЛЬ!

И зрители взорвались.

Гул был настолько оглушающим, что я зажала уши ладонями, пытаясь защититься от звука, раздирающего барабанные перепонки.

Золото, бутоны, ткани – всё полетело вниз, а толпа скандировала:

– ОХОТНИК! ОХОТНИК! ОХОТНИК!

Джаспер не шевельнулся, не поднял руку в приветствии, не поклонился, а просто замер, пока клинок выпал из пальцев с глухим стуком.

Вайлет поднялась в своей ложе медленно и грациозно, алое платье зашелестело, скользя по камню. Она вышла к краю балкона и оперлась ладонями о перила, а усмешка на губах была хищной и довольной, будто она наблюдала за мышью, попавшей в ловушку и ещё не осознавшей этого.

Подняла руку, и зрители мгновенно смолкли.

– Ах, Охотник, – её слова звучали мягко, почти нежно, но в каждом слоге читалась насмешка. – Ты сражался так красиво, так отчаянно, будто действительно верил, что я отпущу тебя после этого жалкого представления.

Она рассмеялась звонко и мелодично, а звук отразился от стен, умножился и превратился в хор издевательства.

– Но, видишь ли, дорогой... – она наклонила голову, и алые глаза сверкнули в свете факелов, – я не говорила, когда ты получишь свободу и на каких условиях. Правила арены – тонкая штука, их можно трактовать по‑разному.

Пауза, и она выпрямилась, раскинув руки в стороны и обращаясь ко всем зрителям:

– И потом... ты всего лишь человек – жалкий, хрупкий, недостойный даже стоять здесь. Ваш вид уничтожил моего брата две сотни лет назад. Охотники вроде тебя. Так что не обессудь, если я не тороплюсь выполнить обещание.

Толпа загудела – кто‑то согласно, кто‑то возмущённо, но большинство просто ждало продолжения, жаждая новых зрелищ.

Джаспер замер неподвижно, глядя в пустоту, и даже слова Вайлет, отнимающие у него единственную надежду, не вызвали реакции. Плечи не дрогнули, лицо осталось безучастным, будто он давно перестал верить в обещания, в справедливость, во что‑либо кроме боли.

Вайлет усмехнулась шире, наслаждаясь его безучастностью, и подняла руку выше – жест резкий, властный, требовательный.

Трубы взревели громко и оглушительно, но звук их был иным – не приветственным, а зловещим и предупреждающим, заставившим зрителей замереть в ожидании.

Ворота на противоположной стороне – те же, через которые вывели бойцов – начали открываться снова медленно, с тяжёлым скрежетом железа по железу, режущим слух, а из темноты за ними донеслись шаги.

Тяжёлые, гулкие, сотрясающие землю и отдающиеся в камне трибун.

Зрители затихли полностью, устремив взгляды к воротам.

И из тьмы вышло чудовище.

Огромный, три с половиной метра ростом, с телом, покрытым мышцами, перекатывающимися под грубой серой шкурой с каждым движением. Торс массивный, широкий, с бочкообразной грудью и руками толщиной с бревно, покрытыми шрамами и ожогами. Ноги козлиные, с копытами, стучащими по камню глухо и оставляющими вмятины при каждом шаге.

Голова быка с чёрной шерстью, мордой с влажным носом и маленькими алыми глазами, горящими яростью, не нуждающейся в причине. Рога длинные, изогнутые, с зазубринами на концах и тёмными пятнами – то ли засохшая кровь, то ли что‑то ещё.

В руках он держал два огромных, двуручных топора, с широченными полотнами и рукоятями, обмотанными кожей. Он вращал их виртуозно и легко, будто это были не куски металла весом со взрослого мужчину, а игрушки.

Он вышел на арену, остановился в десяти шагах от Джаспера и взревел – низко, гортанно, по‑звериному, и звук прокатился волной, заставив камень дрожать и вибрировать под ногами.

Зрители взорвались восторженным, жадным гулом, требуя новой крови и новых зрелищ.

Вайлет рассмеялась звонко и торжествующе, а её приказ прогремел снова, отражаясь от стен:

– Вот твоё настоящее испытание, Охотник! – она указала на зверя длинным пальцем, и в алых глазах плескалось жестокое, холодное веселье. – Докажи, что достоин называться воином! Докажи, что человеческая кровь может сравниться с нашей! Победи его... и тогда, возможно, я пересмотрю своё решение.

Пауза, и усмешка стала злее, острее.

– Но если проиграешь... – она изящно пожала плечами, – что ж, земля этой арены пропитана кровью сотен до тебя. Ещё одна лужа ничего не изменит.

Она опустилась обратно в кресло, скрестив ноги, взяла бокал с вином из рук служанки и взмахнула рукой небрежно, будто давая разрешение начать представление.