Что я наделала?

Бросила вызов Леди Шипов. Согласилась на игру, которую никто не выигрывал за тысячу лет. Поставила на кон всё – свою жизнь, душу, волю, память. И свободу Лиса.

Безумие. Чистое, абсолютное безумие.

Но что ещё оставалось?

Позади – Морфрост, погоня, новые метки, потеря себя другим способом.

Впереди – эта игра. Последний шанс.

Время тянулось вязко, как мёд. Я сидела, не двигаясь, глядя в одну точку перед собой, не видя ничего. Мысли путались, наплывали одна на другую, не давая зацепиться.

За окном свет медленно менялся. Золотистый вечерний, что пробивался сквозь занавески, становился всё более тусклым, холодным. Розовый закат сменялся сумерками – серыми, мутными, ползущими по комнате тенями.

Я не вставала. Не двигалась. Просто сидела у двери, обхватив колени, чувствуя, как тело немеет, как холод мрамора проникает сквозь ткань штанов.

Оцепенение. Защитная реакция. После слишком многих потрясений мозг просто… отключался. Переставал обрабатывать. Переставал чувствовать.

Свечи в канделябрах по стенам зажглись сами – мягкое золотистое пламя вспыхнуло одновременно во всех, отгоняя сумерки, наполняя комнату тёплым светом.

Магия. Всё здесь было магией.

Я наблюдала за танцем огоньков отстранённо, будто это происходило не со мной, не здесь, а где-то далеко.

Сколько прошло времени? Час? Два?

Не знала. Не важно.

Наконец тело взбунтовалось – затёкшие ноги заныли, спина заболела от неудобной позы, холод от пола стал нестерпимым.

Я медленно поднялась – на дрожащих, онемевших ногах, придерживаясь за дверь.

Огляделась, на этот раз по-настоящему видя комнату.

Большая. Красивая. Роскошная.

Высокие потолки, украшенные лепниной в форме виноградных лоз и роз. Стены цвета слоновой кости. Кровать у дальней стены – огромная, с резными столбиками из тёмного дерева, балдахином из прозрачной ткани. Простыни белоснежные, шёлковые. Горы подушек.

Подошла к окну, отдёрнула занавеску.

Розарий простирался внизу – огромный, даже в сумерках впечатляющий. Розы всех цветов цвели так обильно, что земля казалась покрытой живым ковром. Между кустами – статуи фейри в разных позах.

Слишком реалистичные. Слишком живые.

"Ты станешь пустой оболочкой. Куклой. Красивым, вечным украшением в моём саду."

Те, кто проиграл. Или просто впал в немилость.

Я отшатнулась, отпуская занавеску.

Не думай об этом. Не поможет.

Слева от кровати – дверь, приоткрытая. Оттуда струился пар и запах трав. Купальня.

У окна стоял небольшой столик – изящный, покрытый белой скатертью. На нём – кувшин с водой, бокалы, ваза с фруктами, тарелки с едой под крышками.

Я отвела взгляд. Желудок сжался, но не от голода. От тошноты. Не могла есть. Не сейчас. Не их еду.

Стук в дверь – тихий, вежливый.

– Леди Элли? – голос женский, мягкий, чуть низковатый. – Можно войти?

Я выдохнула.

– Да. Входите.

Дверь открылась бесшумно.

Вошла служанка, и я замерла, уставившись.

Женщина была необычной.

Верхняя часть тела почти человеческая – стройная фигура в простом платье цвета мха, тёмные волосы в косе. Лицо миловидное, с мягкими чертами, карими глазами.

Но ниже колен – козлиные ноги. Покрытые короткой рыжевато-коричневой шерстью, сгибающиеся в обратную сторону. Копыта вместо ступней, цокающие тихо по мрамору.

Она несла стопку сложенной одежды и полотенца.

Остановилась, склонила голову в поклоне.

– Простите, что потревожила, Леди Элли, – сказала мягко. – Меня зовут Мирелла. Я приставлена к вам на время вашего пребывания. Королева приказала убедиться, что у вас есть всё необходимое.

Небольшая пауза, как будто подбирала слова.

– Купальня готова. Горячая вода, масла. И я принесла одежду для сна. Позволите помочь?

Голос мягкий, не приказной. Почти заботливый.

Я медленно кивнула.

– Спасибо.

Мирелла прошла к двери купальни, положила вещи на скамейку.

Обернулась, и в карих глазах мелькнуло что-то тёплое.

– Идёмте, Леди. Вам нужно отдохнуть. Завтра будет тяжёлый день.

Я молча последовала.

***

Купальня оказалась не меньше спальни.

Белый мрамор с зелёными прожилками. Пол тёплый под ногами. Высокие окна под потолком пропускали лунный свет, смешивающийся с золотым сиянием свечей.

В центре – большая ванна, встроенная в пол. Пар поднимался, и запах ударил – лаванда, розмарин, что-то успокаивающее.

Мирелла проверила воду рукой, кивнула.

– Температура хорошая. Позволите помочь раздеться?

Я застыла, инстинктивно скрестив руки на груди.

Мирелла заметила, лицо смягчилось.

– Понимаю. Вы прошли через многое. Могу выйти, если хотите.

Я посмотрела на неё. В карих глазах не было угрозы. Только понимание.

Медленно опустила руки.

– Нет, – прошептала хрипло. – Оставайтесь. Я… не справлюсь одна.

Правда была в том, что руки дрожали так сильно, что не могла справиться даже с простыми застёжками.

Мирелла подошла – осторожно, медленно.

– Разрешите.

Я кивнула.

Она начала расстёгивать тунику – аккуратно, не торопясь. Стянула с плеч, опустила ниже. Помогла снять сапоги – удобные, мягкие замшевые, что дал Лис. Потом носки – тёплые, шерстяные. Штаны из мягкой кожи.

Ткань упала к ногам.

Я стояла в одном нижнем белье, обхватив себя руками.

Мирелла замерла, глядя на моё тело.

Вдохнула тихо, коротко – шокированно.

Я знала, что она видела.

Синяки на шее – двойные. Тёмные, багровые отпечатки пальцев Леди Шипов, свежие, яркие. И под ними – более старые, жёлто-зелёные следы от рук Оберона, когда он душил, тащил, сжимал.

Синяки на запястьях – чёткие, как браслеты, где Оберон держал, прижимая к кровати.

Синяк на левом бедре – большой, тёмный, форма ладони, там где он схватил, задирая платье.

Синяки на плечах – от хватки стражников, от погонь.

Ссадины на коленях – разбитые, покрытые корочками, от падений на камни, на мрамор, от преклонений перед королями.

Тело было картой пути. Картой боли. Картой выживания.

И метки.

Три метки Морфроста – серебряные узоры инея, светящиеся тускло даже при свечах. Одна над бровью, обвивающая висок тонким завитком. Вторая на шее у основания, спускающаяся к ключице изящными линиями. Третья на ключице, ползущая к плечу, как морозный узор на зимнем окне.

Мирелла молчала долго.

Потом тихо, почти шёпотом:

– Боги милостивые… что с вами сделали…

Не вопрос. Констатация.

Она медленно обошла меня кругом – не рассматривая с любопытством, изучая повреждения с профессиональным вниманием целителя.

Остановилась передо мной, и в карих глазах плескалось что-то болезненное.

– Вы очень храбрая, Леди Элли, – прошептала она. – Или очень отчаянная. Выжить во всём этом… и ещё бросить вызов Леди Шипов…

Покачала головой.

Протянула руку, помогая снять последнее.

– Идёмте. Вода поможет.

Я спустилась в ванну.

Горячая вода обожгла сначала – каждую царапину, каждую ссадину. Я зашипела сквозь зубы, но опустилась глубже.

По шею. Закрыв глаза.

Тепло проникало в мышцы, унимало дрожь, расслабляло.

Запах лаванды окутал, успокаивал.

Мирелла опустилась на край, взяла губку, намылила.

– Позволите?

Я кивнула.

Она начала мыть – осторожно, нежно, обходя синяки, не задевая царапины. Движения методичные, почти медитативные.

Молчала долго, только плеск воды нарушал тишину.

Потом тихо:

– Те метки на вас… – голос едва слышный. – Морфроста.

Пауза.

– Вы его добыча.

Не вопрос. Утверждение.

Я не ответила. Что сказать?

Мирелла продолжала мыть, но голос стал ещё тише:

– Говорят… говорят, он никогда не помечал смертных. За все века. Слишком хрупкие для него. Слишком… скучные.

Она замолчала, потом добавила:

– Но вы… вы первая за сотни лет.

Я открыла глаза резко, посмотрела на неё.