Я рассмеялась тихо, откинула голову назад, позволяя ей упасть на его плечо, и посмотрела на него снизу вверх.

– Значит, скоро у меня будет личная армия крылатых убийц? – спросила я с притворной задумчивостью. – Может, мне стоило остаться простой некроманткой, которая живёт в заброшенном соборе и читает пыльные книги? Никаких советов, никаких соглашений, никакой короны, что весит как проклятие, и уж точно никаких сорока воинов, которые смотрят на меня, будто я богиня, спасшая их от вечности в камне.

Его губы коснулись моего виска нежно, задержались там на мгновение. Он вдохнул аромат моих волос – смесь весенних цветов и чего‑то более древнего, что навсегда пропитала мою кожу.

– Поздно, – прошептал он, и в голосе слышалась тёплая усмешка. – Ты выбрала корону, армию мертвецов и трон из шипов. А потом спасла сорок воинов и двоих членов моей семьи от проклятия. Теперь придётся терпеть последствия – их преданность, их благодарность, их готовность умереть за тебя без колебаний.

Я повернулась в его объятиях медленно, обвила руками его шею, и наши лица оказались в дюймах друг от друга. Серебряные глаза смотрели на меня с такой нежностью, что дыхание перехватило. За три месяца кошмары почти исчезли из его снов, тени предательства рассеялись под светом правды, и тот Морикай, которого я любила тысячи лет назад, вернулся ко мне – целым, живым, свободным.

– Я бы выбрала эту корону снова, – сказала я серьёзно, поднимая руку, чтобы провести пальцами по его щеке, по линии челюсти. – Тысячу раз. Потому что она привела меня к тебе. Потому что без неё я бы никогда не смогла тебя вернуть.

Его рука поймала мою, прижала к его лицу сильнее, и он повернул голову, поцеловал ладонь долго, нежно.

– Ты спасла меня, – бросил он тихо, и в словах слышалась дрожь. – Не только вернула к жизни. Ты спасла меня от тьмы, в которой я застрял, от ненависти, что пожирала изнутри. Дала мне причину верить снова.

Он притянул меня ближе, и крылья обернули нас обоих, отсекая мир, делая нас единственной реальностью, что имела значение.

– Полетишь со мной? – спросил он внезапно, и в серебряных глазах вспыхнуло что‑то дикое, свободное, то, что я не видела уже давно. – Прямо сейчас. Забудь про советы, про соглашения, про обязанности на несколько часов. Просто ты и я, небо и ветер.

Моё сердце отозвалось на его слова мгновенно, забилось быстрее от предвкушения. Через связь хлынула его радость – чистая, незамутнённая, почти детская. Он мечтал об этом, я знала, мечтал с того самого момента, как понял, что левое крыло живо, что проклятие навсегда снято. Но в первые недели после воскрешения тело было слишком слабым, мышцы атрофированными после тысячелетий в камне. Он тренировался каждый день упорно, терпеливо, восстанавливая силу, гибкость, учась летать заново, как учатся ходить после долгой болезни.

А теперь он был готов. И хотел разделить этот момент со мной.

– Да, – выдохнула я, и улыбка стала шире, превратилась в сияние. – Боги, да. Полечу с тобой.

Радость вспыхнула в его глазах ярче солнца, и он подхватил меня резко, без предупреждения – одной рукой под колени, второй под спину, прижал к груди крепко.

– Держись, моя яростная богиня, – прошептал он с ухмылкой, полной обещаний и озорства. – Держись крепко.

Шагнул к балкону быстро, распахнул двери ударом ноги, и тёплый весенний ветер хлынул внутрь, принося запах роз и свежескошенной травы.

Я послушно обвила его шею руками, прижалась ближе. Сердце колотилось так бешено от предвкушения, что казалось, сейчас вырвется из груди.

Он забрался на балюстраду одним плавным движением, балансируя идеально, и крылья распахнулись за его спиной во всю ширину – огромные, величественные, абсолютно симметричные. Чёрные перья блестели на солнце, переливались, и левое крыло двигалось так же свободно, как правое, без малейшего намёка на скованность или боль.

Он посмотрел на меня, и в серебряных глазах плескался восторг, дикая радость, свобода.

– Готова? – спросил он, и в голосе дрожало едва сдерживаемое возбуждение.

– Всегда, – ответила я просто. – С тобой – всегда.

И он прыгнул.

Мир перевернулся мгновенно – земля исчезла из‑под ног, желудок подскочил к горлу, ветер взревел в ушах оглушительно. Мы падали вниз стремительно, сады приближались с пугающей скоростью, и на секунду инстинкты в панике закричали.

Но потом крылья раскрылись полностью, поймали воздух мощным взмахом, и падение превратилось в полёт.

Мы взмыли вверх резко, так быстро, что дыхание перехватило, и дворец остался внизу, уменьшился до размеров игрушки. Ещё взмах, и мы поднялись выше крыш, выше башен, выше облаков почти, туда, где воздух был чистым, холодным, где ничего не было, кроме бесконечного неба.

Я вскрикнула от восторга, и звук затерялся в рёве ветра, смешался со смехом Морикая, что вырвался свободным, радостным, таким живым, что слёзы выступили сами.

– Боги! – крикнул он в ветер, и в голосе было столько счастья, что грудь переполнилась. – Я забыл! Забыл, каково это – лететь по‑настоящему! Чувствовать ветер под крыльями! Не бороться с весом камня, не компенсировать дисбаланс! Просто лететь!

Он перевернулся в воздухе резко, виртуозно, и мы полетели вверх ногами на мгновение, прежде чем выровняться снова. Я засмеялась, вцепившись в него крепче. Чувствовала, как через связь хлещет его радость, смешивается с моей, превращается в водоворот эмоций, что грозил захлестнуть нас обоих.

– Ты безумный! – крикнула я сквозь смех, но в словах не было ни капли осуждения, только восторг. – Совершенно, абсолютно безумный!

– Возможно! – согласился он, и ухмылка была дикой, свободной, той, что я помнила из нашего прошлого. – Но ты любишь это!

И он был прав. Боги, как же он был прав.

Мы летели долго, то поднимаясь выше, к самым облакам, то пикируя вниз, к верхушкам деревьев, что мелькали зелёным пятном внизу. Морикай показывал трюки один за другим, будто тысячелетия в камне были просто плохим сном.

В какой‑то момент он приземлился на вершине холма, что возвышался над лесом. Там росло одинокое дерево с раскидистой кроной. Опустил меня осторожно на траву, но не отпустил сразу, продолжая держать за талию.

***

Мы стояли, тяжело дыша. Щёки горели от ветра, волосы растрепались полностью, но глаза сияли так ярко, что казалось, мы светились изнутри.

– Спасибо, – сказал он внезапно, и серьёзность в голосе контрастировала с недавним весельем. – За это. За всё. За то, что не сдалась. За то, что прошла через ад. За то, что вернула мне не только жизнь, но и свободу.

Он взял мою руку, поднёс к губам, поцеловал метку на запястье долго, благоговейно. От прикосновения губ она вспыхнула тёплым светом, пульсируя в такт нашим сердцебиениям.

– Я люблю тебя, – прошептал он в кожу. – Больше жизни. Больше неба. Больше свободы, которую ты мне вернула. Ты – мой мир, Верена. Весь мой мир.

Слёзы выступили сами, размыли очертания его лица, и я притянула его ближе резко, поцеловала отчаянно, вкладывая в поцелуй всё – десять тысяч лет тоски, боли, надежды, что никогда не умирала. Губы слились жадно, зубы прикусили, языки сплелись, и мир исчез, сжался до этого момента, до нас двоих на вершине холма под бесконечным небом.

Поцелуй углубился, стал жарче, требовательнее.

Его руки скользнули по моей спине, притянули ближе – не с той осторожностью, что была в первые дни после его возвращения, а с уверенной властностью мужчины, который знает: она его, и он её, и между ними больше нет барьеров.

Три месяца.

Три месяца мы были ненасытными.

Первые недели он восстанавливался медленно – тело училось заново двигаться, мышцы обретали силу, раны души затягивались под теплом моей любви. Но как только он почувствовал себя достаточно сильным, что‑то в нём проснулось – первобытное, дикое, голодное.

Мы не могли насытиться друг другом.

Утром, когда первые лучи солнца пробивались сквозь занавески. Днём, когда он находил меня в библиотеке и запирал дверь. Вечером, в наших покоях, где мы теряли счёт времени. Ночью, когда мир спал, а мы снова и снова находили друг друга в темноте.