– Верена? – слева раздался обеспокоенный голос.

Золотоволосый фейри приподнялся на локте, протянул руку к моему плечу, и одновременно, с другой стороны, темноволосый сонно прижался ближе, ладонь скользнула по моей обнажённой груди собственнически, его бедро накрыло моё под шёлковой простынёй.

Тепло окружало с обеих сторон – две фигуры, две пары рук, прикосновения, что должны были успокаивать, дарить близость.

Но я чувствовала только холод.

Холодную, абсолютную пустоту там, где когда‑то жило что‑то живое.

– Моя королева, что случилось? – золотоволосый склонился ближе, и его дыхание коснулось моей шеи.

– ВОН! – крик вырвался прежде, чем я успела сдержаться, и слово эхом отразилось от высоких потолков спальни. – Оба! Сейчас же! ВОН!

Я не ждала, пока они поймут, не давала времени на вопросы.

Из ладони взорвалась сила – изумрудная волна магии весны хлынула по простыням, и из воздуха мгновенно вырвались лозы, обвили их лодыжки крепко и жёстко швырнули обоих с кровати на пол.

Испуганные вздохи, стук тел о мрамор, топот босых ног, спешащих к двери.

Хлопок и тишина.

Я же сорвалась с места, на бегу схватила халат, набросила на плечи, даже не завязывая, и босиком побежала через комнату к стене. К гобелену с вышитыми оленями.

Рванула ткань в сторону, прижала ладонь к камню. Магия откликнулась, разлилась под стеной, и камень растаял, открывая тёмный проход. Крутые ступени вели вниз. Босые ноги находили их автоматически – я проходила этот путь каждый день за всё это время.

Воздух становился холоднее, сырой, давящий, он оседал в лёгких тяжестью, застревал в горле комом. Пах старой землёй и чем‑то сладковатым, тошнотворным – ладаном, горевшим здесь столетиями, кровью, въевшейся в белый мрамор намертво, и временем, застывшим в этих стенах, где само понятие движения потеряло смысл.

Внизу вспыхнул свет – не от факелов, а от самой магии, что я вплела в руны когда‑то давно.

Предо мной раскрылось святилище: круглый зал, вырубленный в скале глубоко под дворцом. Белый мрамор пола был покрыт рунами, что я нанесла своей кровью, своей болью, своими молитвами, которые никто никогда не услышал.

И в центре стояла статуя.

Серая, каменная, мёртвая. Морикай на коленях, руки протянуты вперёд. Лицо его застыло в агонии – губы приоткрыты в беззвучном крике, а глаза, даже каменные, смотрели прямо на вход, на меня, всегда только на меня.

Я замерла на пороге, тяжело дыша, и воздух вырывался хрипло, царапал горло изнутри.

Посмотрела на руку – узор пульсировал под кожей ритмично, раз, два, три, как сердце, больше не бившееся в его груди.

Потом перевела взгляд на статую.

– Нет, – прошептала я, и речь эхом отразилась от каменных стен, вернулась ко мне насмешкой. – Это не может быть правдой.

Шагнула вперёд неуверенно, боясь приблизиться и разрушить то, что могло оказаться всего лишь иллюзией, жестокой насмешкой разума.

Ещё шаг, и мрамор был холодным под босыми ногами, каждое прикосновение отдавалось ледяным уколом.

Ещё один, и тишина звенела в ушах так громко, что я слышала собственное сердцебиение.

Дошла до статуи, и колени подогнулись сами – я не решала упасть, просто вдруг оказалась на полу перед ним, как тысячу раз до этого, как каждый день последние десять тысячелетий.

Протянула руку, дрожа всем телом, точно боялась, что одно неверное движение погасит печать, вернёт всё обратно в мёртвое молчание, длившееся так долго.

Пальцы предательски дрожали, но я заставила их двигаться, заставила преодолеть последние дюймы.

Коснулась каменной ладони.

Холод ударил мгновенно – пронзил от кончиков пальцев до самого сердца, разлился по венам ледяной волной, заставившей содрогнуться. Абсолютный, мёртвый, безжизненный холод, известный мне наизусть.

Как всегда.

Ничего не изменилось, камень оставался камнем – твёрдым, неподвижным, равнодушным к моим прикосновениям, к моим слезам, к моей боли.

Но метка вспыхнула при прикосновении так ярко, что я зажмурилась.

Узор разлился по коже ослепительно, жёг, пульсировал, живой и яростный, будто бы пробудился после долгого сна. Тонкие нити потянулись от моего запястья к его каменным пальцам, переплетались в воздухе, пытаясь дотянуться, соединиться сквозь смерть и время.

Слёзы хлынули сами: горячие, они обожгли щёки, размыли мир вокруг в бесформенное пятно серого и белого, и я не пыталась их остановить, не вытирала.

Какой смысл притворяться сильной здесь, в этом месте, где никто не видел меня настоящую?

Только он, только этот бездушный камень – когда‑то мужчина, которого я любила больше жизни.

– Прекрасное место для свиданий, – речь разорвала тишину, как удар хлыста по коже – язвительная, насмешливая, до боли знакомая. – Или для сокрытия трупов. Хотя, учитывая твою репутацию, Верена, второе кажется гораздо более вероятным.

Я замерла, всё ещё прижимая каменную руку к груди, и сердце пропустило удар.

Обернулась, не отпуская статую, словно она могла исчезнуть, если я перестану держать.

У входа в святилище стоял Лис – высокий силуэт в мерцающем свете магических рун, рыжие волосы рассыпались по плечам, ловили свет и превращали его в жидкий огонь.

Но не тот Лис, которого я держала на цепи перед всем двором когда‑то.

Сейчас корона Света не сверкала на его голове – он редко носил её вне церемоний, – но власть читалась в каждой линии его тела, в том, как он стоял у входа в святилище, как смотрел на меня сверху вниз.

Больше не пленник.

Король.

Равный.

Опасный.

Серебристые глаза смотрели на меня с той самой насмешкой, знакомой слишком хорошо, но под ней читалось что‑то ещё – понимание, может быть даже сочувствие, хотя он никогда бы не признал это вслух.

Ярость вспыхнула мгновенно – горячая, спасительная, она заглушила панику и страх на несколько драгоценных секунд.

Я вскочила на ноги так резко, что мир качнулся, но устояла.

– ЛИС! – слово вырвалось как рык, эхом прокатилось по залу. – Какого демона ты тут делаешь?!

Он усмехнулся, с той дьявольской искрой в глазах, что всегда предвещала неприятности. Усмешка, которую я ненавидела и по которой скучала одновременно – парадокс, необъяснимый даже для себя.

Взгляд скользнул по моей фигуре в халате – оценивающе, но без намёка на желание.

– О, да ладно, Верена. – Тон был лёгким, почти игривым, но в нём читалась сталь, способная разрезать насквозь. – Ты же прекрасно знаешь – я умею находить секреты. Особенно твои. Всегда находил, даже когда ты так старательно их прятала.

Он щёлкнул пальцами небрежно, и воздух вокруг него вспыхнул белым светом на мгновение, осветил лицо снизу, придал чертам что‑то жутковатое.

– Ты выглядишь ужасно, – констатировал он, и в речи не было осуждения.

Я фыркнула:

– А ты выглядишь раздражающе довольным собой. Корона Света тебе к лицу. Почти скрывает, каким жалким ты был, когда я держала тебя на цепи.

Улыбка не дрогнула. Стала шире, обнажая белые зубы.

– О, милая Верена. – Лис продолжил, делая шаг внутрь святилища, и звук его босых ног по мрамору был до жути громким в мёртвой тишине. – Мы оба знаем, что происходило за закрытой дверью. И кто из нас действительно держал цепь.

Что‑то внутри меня дёрнулось – острое, болезненное, как крючок, зацепившийся за ребро и потянувший.

Воспоминание вспыхнуло быстро, яркое: его руки на моих запястьях за закрытой дверью моих покоев, когда цепь падала на пол. Крепкие, тёплые, как кандалы из плоти. Мой голос, молящий – не о пощаде, о чём‑то другом, не названном вслух. Слёзы, вытираемые его большими пальцами так нежно – будто верил, что могут стереть боль, накопившуюся за тысячелетия, и сделать меня снова чистой.

Я оттолкнула воспоминание силой воли, выпрямила спину.

– Зачем пришёл, Алистор? – Слова вышли ровнее, чем я ожидала, холоднее. – Говори быстрее, пока я не сделала из тебя удобрение для моего сада.