– За каждую боль, – прошептала я, и голос вышел чужим, полным силы двух энергий. – За каждый удар. За каждую слезу. За каждый крик, что вы вырвали из меня. За каждую каплю крови. За искру, что вы убили.

Сжала пальцы в кулак, и лозы откликнулись.

Вонзились в их тела – сквозь кожу, что разорвалась, сквозь мышцы, что сопротивлялись, сквозь кости, что трещали под давлением. Начали расти изнутри, пускать корни, превращая живую плоть в почву, в питательную среду для нового роста.

Близнецы закричали – долго, пронзительно, надрывно, голоса слились в один нечеловеческий вой агонии. Но крики оборвались внезапно, когда изо ртов полезли стебли роз.

Они прорастали сквозь язык, горло, пробивались между зубов. Толстые стебли, покрытые шипами, обвивали кости изнутри, укореняли их на месте, превращали скелет в опору для роста.

Кожа лопалась, и сквозь разрывы пробивались новые побеги – листья, бутоны, шипы. Кровь смешивалась с соком растений, окрашивала лепестки в кроваво‑красный цвет.

Через несколько мучительных секунд вместо двух фейри стояли две живые статуи из переплетённых лоз, шипов и роз, что продолжали расти, цвести, превращая их тела в вечную тюрьму, в живой памятник их преступлениям.

Только глаза остались живыми – чёрные, широко распахнутые, полные невыносимого ужаса и боли. Они не могли двигаться, не могли кричать, не могли даже моргнуть. Только чувствовать, как розы растут изнутри, прорастают сквозь каждую частичку, каждый слой, медленно и мучительно.

Навечно.

– Вот ваша награда, – прошептала я им в лица. – За то, что вы сделали со мной. За то, что забрали у меня.

Развернулась и пошла прочь, оставив их стоять среди руин, вечными стражами мёртвого зала.

Из всех, кто был здесь живым, остался только один.

Талвинор.

Он стоял у дальней стены среди руин и трупов, одежда забрызгана кровью, но на бесстрастном лице не дрогнул ни один мускул. Смотрел на меня спокойно, без страха, без осуждения.

Я остановилась, посмотрела на него, и ярость поднялась снова – тупая, тяжёлая. Он помог, он держал меня, пока Дориан...

Но Талвинор поднял руку медленно, ладонью вперёд, в древнем жесте мира.

– Я служил дому, – сказал он ровно, и голос был полон достоинства. – Не королю. Весеннему Двору, а не тому, кто сидит на троне. Такова традиция моего рода – дворецкие О'Дарли служат земле, корням, самой сути этого места. Короли приходят и уходят. Дом остаётся.

Пауза, и он посмотрел на меня долго, оценивающе, словно видел что‑то, что я сама в себе не видела.

– Ты убила тирана. Освободила двор от гнёта, что длился три тысячи лет. От короля, что правил кровью, страхом и болью. Ты принесла смерть тому, кто смертью же и сеял.

Медленно, с величественным достоинством, опустился на одно колено среди крови и обломков. Склонил голову, и рука легла на сердце – древний ритуал признания нового правителя.

– Приветствую тебя, моя новая королева, – голос прозвучал торжественно, полным древнего обряда, что видел смену десятков правителей. – Верена О'Киф, Королева Шипов. Королева Весны и Возрождения. Повелительница Жизни и Смерти.

Ирония в титуле резала острее любого клинка. Весна и возрождение посреди моря крови, среди сотен трупов, в руинах рухнувшего дворца. Но в словах была правда, горькая и абсолютная.

Старое умерло. Что‑то новое родилось из пепла и крови.

Я шагнула к трону медленно, каждый шаг оставлял кровавый след на разбитом мраморе. Поднялась по ступеням, скользким от крови Дориана, что ещё не успела высохнуть. Развернулась и села на трон – не спеша, с достоинством, что не соответствовало израненному телу, которое благодаря магии весны начало исцеляться.

Древесина впилась в разорванную спину, шипы на подлокотниках царапнули ладони, но я не чувствовала боли.

Тело Дориана лежало у подножия трона – бледное, опустошённое, с разорванным горлом.

Я лениво, почти равнодушно пнула его ногой, и оно скатилось вниз, рухнуло в лужу собственной крови с глухим мокрым всплеском.

Смех вырвался неожиданно. Сначала тихий, потом громче, истеричнее, граничащий с рыданиями.

Я сидела на троне голая, в крови – своей и чужой, – и смеялась, потому что смеяться было легче, чем осознавать.

Я королева. Королева руин и трупов.

Что‑то тяжёлое легло на голову, царапнуло кожу шипами. Я слабо подняла руку, коснулась пальцами.

Ветви, розы, шипы. Они переплелись, выросли сами из магии весны, что бушевала внутри неконтролируемо, искала выход.

Корона.

Живая корона из шипов и кроваво‑красных роз венчала мою голову.

Я была коронована собственной силой посреди моря крови.

Смех перешёл в рыдания, рыдания – обратно в смех, и я не могла остановиться, не могла...

Грохот распахнутых дверей ударил по ушам, оборвал истерику.

Смех застыл на губах. Тишина упала абсолютная, давящая.

Я медленно подняла взгляд.

И увидела их.

***

Процессия вошла в зал строем – чётким, военным, безупречным.

Двадцать воинов в чёрных доспехах, что поглощали свет свечей. Плащи развевались за спинами бесшумно. Шлемы закрывали лица полностью, оставляя видны только глаза – холодные, как зимняя ночь.

Они шли синхронно, сапоги стучали по разбитому мрамору в едином ритме, и звук разносился эхом по мёртвому залу.

Остановились у входа. Замерли, как статуи.

И тогда он вошёл.

Король Тьмы.

Высокий – на голову выше воинов. Широкоплечий. В доспехах из чёрного металла, что переливался тёмно‑синим отливом в свете догорающих свечей. Плащ из тяжёлого бархата волочился по полу, собирал пыль, пепел и кровь. Корона из чёрного металла с острыми шипами венчала голову.

Лицо было жёстким, словно высеченным из гранита. Острые скулы, тонкие губы, сжатые в суровую линию. Глаза – серебряные, точь‑в‑точь как у Морикая, но холодные, пустые, в них не плескалось ничего живого.

Без крыльев. Спина ровная, прямая, закованная в чёрные пластины доспехов.

Он остановился на пороге. Посмотрел на зал.

Молчание.

Ни один воин не пошевелился. Никто не вздохнул.

Я не дышала, вцепившись в подлокотники трона так сильно, что шипы впились в ладони, оставили новые порезы.

Взгляд короля скользнул по руинам медленно, методично, оценивающе – профессионал, что читает поле боя.

По трещинам в стенах и потолке, откуда осыпалась штукатурка.

По телам, что усеивали пол – сотни трупов фейри, солдат, слуг.

По лужам крови, что залили мрамор, текли между плитами тёмными реками.

По близнецам‑статуям из роз и шипов, что стояли у дальней стены с широко распахнутыми живыми глазами, полными вечного ужаса.

По телу Дориана у подножия трона – бледному, опустошённому, с разорванным горлом.

По мне – голой, в крови с головы до ног, с короной из живых шипов и роз, сидящей на троне Весеннего Двора среди всего этого кошмара. По армии мертвецов всё ещё стоящих по периметру.

Выражение его лица не изменилось. Ни один мускул не дрогнул. Но я видела, как на секунду сузились глаза. Как напряглись плечи под доспехами.

Взгляд короля двинулся дальше – к центру зала, к возвышению из белого мрамора, окрашенного кровью, к серой фигуре, что стояла на коленях с протянутыми руками.

К статуе.

Я видела, как что‑то дрогнуло в серебряных глазах – что‑то живое пробилось сквозь ледяную кору на секунду, прежде чем он снова взял себя в руки.

Боль.

Потом медленно, словно каждое движение давалось с усилием, он шагнул вперёд через кровь и тела, через обломки рухнувшего зала. Воины остались на месте – никто не последовал за королём.

Сапоги оставляли следы в крови, плащ волочился по мрамору, собирая красные пятна, но он не смотрел по сторонам. Только вперёд на сына.

Когда дошёл до возвышения, остановился у подножия и посмотрел вверх на серую фигуру. Молчание тянулось вечность – тяжёлое, наполненное непроизнесёнными словами, что никогда уже не будут сказаны.

Потом поднялся по ступеням, словно поднимался не на три ступени из мрамора, а на гору, что давила на плечи невыносимым грузом.