Я взяла кружку дрожащими руками – пальцы едва слушались, скользили по тёплой глине. Подняла к губам, осторожно сделала маленький глоток.

Горячая. Обжигающе горячая.

Ещё глоток. Ещё.

Тепло разливалось внутри – от горла вниз, в грудь, в живот, растекалось по венам тёплыми ручейками, прогоняя ледяное окоченение реки, возвращая жизнь в замёрзшие конечности.

Лис отошёл к одному из сундуков у стены, присел на корточки, открыл крышку – резную, покрытую рунами. Начал рыться внутри, что-то бормоча себе под нос. Достал сначала полотенце – большое, мягкое, я видела даже отсюда, как оно пушится. Потом одежду.

Не просто туника и штаны.

Полный комплект – нижнее бельё из тонкой ткани, явно женское. Туника тёмно-синяя, из мягкого материала, с изящной вышивкой серебряными нитями по воротнику и манжетам – тонкая работа, дорогая, явно не крестьянская. Штаны из мягкой выделанной кожи, чёрные, с завязками на лодыжках. Пояс кожаный, широкий, с красивой металлической пряжкой. Носки шерстяные, толстые, явно тёплые. И сапоги – из мягкой замши, на низком удобном каблуке, с ремешками.

– Это… – я не нашла слов, уставившись на богатство передо мной. – Откуда у тебя женская одежда?

Он усмехнулся, почесал затылок, растрепав рыжие волосы ещё больше, отчего выглядел моложе, озорнее.

– Триста лет – это долго, знаешь ли. Накапливается всякого. – Он кивнул на одежду. – Этот комплект стащил лет… Сто пятьдесят лет назад, наверное? С пиратского корабля. Капитанша была примерно твоего размера. – Ухмыльнулся шире. – Красивая, кстати. Огненно-рыжая, глаза зелёные, характер – дьявол позавидует. Гонялась за мной потом три года по всем морям, так и не смогла поймать. Я быстрее.

Он подмигнул, развеселившись от воспоминания.

Потом достал из другого сундука маленький флакон – тёмное стекло, затычка из пробки, старый, но целый.

– И вот это возьми, – протянул осторожно, как что-то ценное. – Мазь. Для синяков, ран, ссадин. Заживляет быстро, обезболивает хорошо. Безопасна для людей.

Он направился к двери, но на пороге остановился, обернулся.

Лицо изменилось – стало серьёзным, янтарные глаза потемнели, усмешка исчезла без следа.

– И… прости, – голос стал тише, глуше. – Что не смог раньше. Искал тебя, клянусь. Искал лазейки, способы вытащить из Летнего Двора, пока всё это… – Он показал на меня неопределённым жестом, на мокрую одежду, на разорванное платье, на синяки, что, наверное, проступили уже ярко на бледной коже. – Пока всё это не случилось с тобой. Но Оберон запер тебя слишком хорошо. Магией. Стражей. Я не мог пробиться незаметно, не подняв тревогу. Ждал момента, искал брешь.

Он сглотнул, отвёл взгляд.

– А когда наконец нашёл способ, когда телепортировался… ты уже сама сбежала. – Усмехнулся криво, без веселья, с горечью. – Молодец, кстати. Сильная. Сильнее, чем половина фейри, которых я знаю.

Он вышел, прикрывая дверь тихо, осторожно.

Я осталась одна в огромной, наполненной тишиной и тенями комнате.

Медленно допила воду до последней капли, чувствуя, как тепло окончательно разливается по телу, прогоняя последние остатки речного холода. Поставила кружку на стол – она тихо звякнула о дерево, звук показался оглушительным в тишине.

Встала. Ноги всё ещё подкашивались, но держали – слабо, неуверенно, но держали.

Начала стягивать с себя лохмотья платья. Ткань прилипла к коже – мокрая, холодная, пропитанная речной водой, грязью, кровью. Отдиралась болезненно, царапая свежие ссадины, задевая синяки.

Я стянула всё окончательно и бросила в дальний угол комнаты, подальше от себя, не желая больше видеть эту вещь, прикасаться к ней, вспоминать.

Взяла полотенце. Начала вытираться медленно, методично. Лицо сначала. Шею. Руки. Каждое движение отзывалось тупой болью где-то – то синяк, то царапина, то ссадина.

Отжала волосы – мокрые, спутанные, пахнущие тиной. Вытерла их, насколько могла.

Опустила взгляд на своё тело.

И замерла, глядя на то, что Оберон со мной сделал за такое короткое время.

Синяки везде. Повсюду.

На запястьях – чёткие, тёмные, багровые отпечатки его пальцев, там, где он держал, прижимая к кровати над головой, не давая вырваться. Пять пальцев на каждом запястье, как клеймо.

На бёдрах – ещё отпечатки, такие же чёткие, переходящие из багрового в жёлто-зелёный по краям. Там, где он сжимал, хватал, владел, как своей собственностью.

На шее – красные полосы, тёмные, пугающие, опоясывающие горло почти полностью. Там, где он душил, сжимал, лишая воздуха, жизни, надежды.

Царапины на руках, на ногах – от веток во время погони, от камней в реке, от падений.

Ссадины на коленях – разбиты, кожа содрана, сочится сукровицей.

Я выглядела… избитой. Изнасилованной почти. Сломленной.

Стыд обжёг снова – острее, глубже. Слёзы подступили к горлу, но я сглотнула их яростно, зажмурившись.

Нет. Не сейчас. Не буду. Не при нём.

Я взяла флакон с мазью, открыла пробку. Понюхала осторожно. Пахло травами – свежо, приятно, чуть терпко. Не противно.

Начала мазать – осторожно, лёгкими прикосновениями. На запястья сначала, обводя каждый отпечаток пальца. На бёдра. На шею – это было труднее, больнее. На царапины и ссадины.

Мазь была холодной, приятной на разгорячённой коже. И почти сразу боль начала затихать – сначала острая пульсация сменилась лёгким покалыванием, а потом исчезла совсем, словно её и не было никогда.

Магия. Настоящая, работающая магия.

Надела одежду из сундука. Подошла к одному из зеркал на стене – старое, в резной раме, слегка потускневшее.

Посмотрела на своё отражение.

И не узнала себя.

Я выглядела не как жертва. Не как испуганная девчонка, застрявшая в чужом мире.

Я выглядела как… путешественница. Авантюристка. Та, кто прошла через огонь и воду и выжила. Та, кто не сдалась.

Что-то сжалось в груди – не больно, а тепло.

Я всё ещё здесь. Всё ещё живая. Всё ещё борюсь.

Подошла к двери, открыла её тихо.

– Готова, – позвала негромко.

Лис вошёл сразу, словно ждал у порога. Быстро оглядел меня – взгляд скользнул сверху вниз, оценивающий, но не пошлый, не навязчивый. Просто проверял, что всё в порядке.

Кивнул одобрительно, усмехнулся.

– Отлично сидит. Пиратке бы понравилось. – Усмешка стала шире, озорнее. – Хотя она бы, наверное, попыталась тебя убить за то, что носишь её вещи. Собственница была жуткая.

Потом лицо стало серьёзным, янтарные глаза потемнели.

– Ложись. Спи хотя бы пару часов. Тебе нужно восстановиться.

Я не стала спорить. Потому что он был прав. Потому что усталость накрывала волной, тяжёлой и неумолимой.

Подошла к кровати, легла. Натянула одеяло – мягкое, лёгкое, пахнущее лавандой и чем-то ещё, успокаивающим, убаюкивающим.

Устроилась на боку, лицом к очагу, где пламя плясало весело, отбрасывая тени на стены.

Лис подошёл к огню, подбросил ещё пару поленьев. Пламя вспыхнуло ярче, затрещало громче, выбрасывая снопы искр. Потом он сел на пол рядом с очагом, опёршись спиной о стену, вытянув ноги и скрестив их в лодыжках.

Достал откуда-то из кармана маленький кинжал и кусок светлого дерева. Начал вырезать что-то – медленно, сосредоточенно, с видимым удовольствием. Стружки падали на пол тихо, почти бесшумно.

Я закрыла глаза, слушая звуки хижины, что окружали меня, обволакивали, убаюкивали.

Треск огня – весёлый, живой, тёплый.

Тихое позвякивание амулетов над головой, что покачивались на сквозняке.

Мерное шуршание ножа по дереву – ритмичное, успокаивающее.

Но сон не шёл сразу. Мысли крутились в голове, одна за другой, не давая провалиться в темноту.

– Лис, – позвала я тихо, не открывая глаз.

– М-м? – откликнулся он, не прерывая работу.

Я помедлила, подбирая слова.

– Откуда ты узнал? – Открыла глаза, посмотрела на него через комнату, подсвеченного огнём. – Что Оберон хотел… что он пытался сделать со мной?

Лис перестал вырезать. Положил нож и дерево на пол рядом с собой. Посмотрел на меня – долго, внимательно.