Морикай стоял у колонны, руки сложены на груди, и смотрел на меня с выражением, которое я не могла прочитать.

Удивление? Раздражение? Что‑то ещё?

– Сколько времени? – спросила я хрипло.

Тон сел от долгого молчания.

– Полночь. Может, позже.

Полночь?

Я читала... двадцать часов?

– Ты должна отдыхать, – сказал он, подходя ближе. – Не можешь искать, если упадёшь от истощения.

– Я не мешал тебе, – продолжил он, и тон стал резче, в нём прорезался упрёк, который он больше не скрывал. – Целую неделю. Ты сидишь здесь с рассвета до полуночи, не поднимая головы от книг. Я приносил еду – ты едва касалась. Говорил отдохнуть – игнорировала. Думал, ты знаешь свои пределы, умеешь заботиться о себе.

Пауза. Серебряные глаза потемнели.

– Но вижу, что ошибался. Ты слишком упряма, чтобы остановиться. Даже когда тело кричит «хватит».

– Я в порядке, – соврала я и потянулась за следующей книгой.

– Ты дрожишь, – парировал он суровее. – Огонь погас. Холодно. И ты не ела толком уже три дня.

Три дня. Боги, я забыла о еде.

Только сейчас почувствовала: голод, острый, скручивающий желудок; холод, пробирающий до костей; усталость, давящую на плечи.

– Ещё немного, я хочу начать ещё одну книгу.

Он уставился на меня, серебряные глаза сузились.

– Нет.

Одно слово. Холодное. Окончательное.

Я моргнула.

– Что «нет»? Ты же сам сказал, что я должна...

– Завтра. – Он сцепил руки перед собой, крылья распахнулись минимально – угрожающе. – Ты слишком слаба. Устала. Не можешь искать в таком состоянии.

Гнев вспыхнул – горячий, яркий, заглушающий усталость.

– Я знаю, что мне нужно и как делать! – Я поднялась, пошатнулась, но шагнула ближе, не отступая. – Ты не решаешь за меня. У нас сделка, помнишь? Партнёры!

– Партнёры, которые не умирают от истощения в первую же неделю. – Интонация стала холоднее. – Ты едва стоишь на ногах. Твоё тело на пределе.

– Моё тело – моя проблема!

– Не в том случае, когда моя жизнь зависит от того, насколько ты здорова.

Мы стояли, глядя друг другу в глаза, напряжение между нами звенело, как натянутая струна.

Я не собиралась отступать. Не сейчас. У Кориана нет времени. У него остались дни. Может, часы. Я не могла терять ни минуты!

– Чем быстрее я найду лекарство, – процедила я сквозь зубы, – тем быстрее ты получишь то, что хочешь. Или ты не хочешь спасти своего друга?

Удар попал точно в яблочко. Я видела, как что‑то дрогнуло в его лице – боль, вина, что‑то тёмное.

Но он не сдался.

– Завтра, – повторил он твёрдо. – Сегодня ты отдохнёшь. Поешь. Приведёшь себя в порядок. А завтра...

– Нет!

Я попыталась обойти его, направляясь к северной секции, где он указывал книги о проклятиях.

Его рука метнулась вперёд – быстро, я не успела среагировать, – и схватила мой локоть.

Крепко. Не больно, но неумолимо.

– Отпусти, – прошипела я, пытаясь вырваться.

Хватка не ослабла.

– Нет.

Он потянул меня за собой – не грубо, но твёрдо, не оставляя выбора, не слушая протесты.

– Куда ты... Отпусти меня немедленно!

– На кухню!

Он тащил меня по коридорам – я спотыкалась, пытаясь угнаться за его широкими шагами, ноги ещё ныли от ожогов, но он не замедлялся.

Высокомерный, властный, невыносимый фейри!

– Я могу идти сама! – Я дёрнулась сильнее, но его хватка была железной.

– Конечно можешь. – Он не оборачивался. – Но не пойдёшь. Потому что ты упрямая до безумия и вернёшься к книгам, как только я отвернусь.

Он прав. Проклятие, он абсолютно прав.

Но я не собиралась признавать это вслух.

Мы дошли до кухни. Он усадил меня на лавку – не грубо, но твёрдо, как непослушного ребёнка.

Я фыркнула, сцепила руки перед собой, отвернулась.

– Я не пятилетняя.

– Тогда перестань вести себя как она, – парировал он, направляясь к кладовой.

– Ты...

Слова застряли в горле от возмущения.

Он вернулся с подносом – хлеб, сыр, вяленое мясо, яблоко. Поставил перед мной.

– Ешь.

– Не хочу, – соврала я, хотя желудок скрутился при виде еды.

Крылатый наклонился, уперся руками в стол, лицо в дюйме от моего.

Серебряные глаза потемнели, голос стал тише и опаснее:

– Ешь. Или я буду кормить тебя сам. И поверь, тебе это не понравится.

Мы глядели друг другу в глаза – моё упрямство против его воли.

Я сдалась первой. Схватила хлеб, откусила резко и злобно.

Он выпрямился, уголок рта дёрнулся в довольной усмешке.

Ненавижу его.

Я ела молча, он стоял рядом, сложив руки на груди, наблюдая.

Жутко, контролирующе, раздражающе.

Но я игнорировала, сосредоточившись на еде. Хлеб был хорош. Сыр солёный. Мясо жёсткое, но вкусное.

Когда закончила, он забрал тарелку.

Потом его взгляд переместился вниз – оценивающе, почти обеспокоенно, – задержался на моём платье.

Я проследила за его взглядом, посмотрела на себя.

Серое монашеское платье, которое он дал мне неделю назад, было грязным – покрыто толстым слоем пыли от древних книг, пятнами от чернил, которые я случайно опрокинула на третий день. Подол измят, порван в нескольких местах, где я цеплялась за острые углы стеллажей, спеша между секциями. Рукава закатаны небрежно. Волосы выбились из косы, падали на лицо спутанными прядями.

Я выглядела как безумная отшельница, потерявшая счёт дням в заброшенной библиотеке.

Что‑то в его выражении изменилось. Челюсть сжалась.

– Нужна другая одежда, – сказал он холоднее, чем нужно, разворачиваясь к двери. – И полноценная ванна.

Щёки вспыхнули от смущения и возмущения одновременно.

– Я была занята...

– Слишком занята, чтобы заботиться о себе, – перебил он, не оборачиваясь. – Это заканчивается. Сейчас. Идём.

– Куда?

– Найдём что‑то чистое. – Тон был ровным, не терпящим возражений. – И ты примешь ванну, хочешь ты этого или нет.

Он вышел, не оглядываясь, снова ожидая, что я последую.

Конечно.

Я встала, поморщилась от боли в ногах, которая притупилась за дни неподвижного сидения, но не ушла полностью, и последовала за ним.

Потому что альтернатива – остаться в грязном, рваном платье и признать, что он прав, – была невыносима.

***

Морикай вёл меня по коридорам – мимо библиотеки, мимо келий, вглубь собора, туда, где я ещё не была.

Здесь воздух был холоднее, влажнее. Стены покрывал мох, местами камень осыпался, обнажая пустоты за кладкой.

Мы спускались по узкой винтовой лестнице – его шаги гулкие, мои – неуверенные, спотыкающиеся. Ноги ныли, но я не жаловалась, не давала ему повода подхватить меня на руки или, того хуже, снова тащить, как непослушного ребёнка.

Наконец он остановился перед массивной дверью из тёмного дерева, покрытой резьбой, которая когда‑то изображала что‑то – ангелов? птиц? – но теперь стёрлась, превратилась в абстрактные узоры.

Морикай толкнул дверь, и она открылась со скрипом, эхом отразившимся в тишине.

Внутри было темно. Он вошёл первым, взмахнул рукой, и свечи вспыхнули сами – десятки, сотни, расставленные по краям комнаты, на полках, в нишах.

Я переступила порог и замерла, дыхание перехватило.

Боги и демоны.

Это был грот. Огромный, природный, с высокими сводами, уходящими в темноту. Стены покрывали сталактиты, свисающие, будто замёрзшие слёзы. Пол был неровным, каменным, влажным от конденсата.

И посреди всего – бассейн.

Природный, вырезанный водой и временем в чёрном камне. Огромный, размером с небольшое озеро, с водой тёмно‑бирюзового цвета, которая светилась изнутри – тускло, призрачно, как будто в глубине плавали светлячки.

Пар поднимался густыми облаками, заполняя грот влажным теплом.

– Что это? – выдохнула я, подходя ближе к краю.

– Термальный источник, – ответил он, остановившись рядом. – Под собором. Серная вода, горячая от подземного огня. Монахи использовали для ритуальных омовений, считали её священной. Целебной.