Мысль была странно успокаивающей.

Холод добрался до костей, руки онемели так, что я перестала чувствовать пальцы, ноги тоже потеряли чувствительность. Ветер хлестал лицо безжалостно, высекая слёзы, которые тут же замерзали на щеках. Мир стал нереальным, размытым, словно я смотрела на него сквозь толщу воды.

Может, я правда умерла там, на костре, а это уже что‑то другое?

Но тут он прижал меня крепче. Рука на талии сжалась, притянула ближе, и движение заставило обожжённую кожу на лодыжках вспыхнуть болью. Острой, живой, отрезвляющей.

Я ахнула коротко, задушенно, и поняла.

Жива. Всё ещё жива. Всё это реально.

Он услышал и посмотрел на меня. Быстро, искоса, металлический блеск скользнул по лицу.

– Больно?

Голос был ровным, почти равнодушным, словно спрашивал из вежливости, а не из заботы.

Я стиснула зубы.

– Нет.

Уголок его рта дёрнулся в насмешке.

– Плохая лгунья, ведьма.

– Не называй меня так. У меня есть имя.

– Какое?

Я помолчала, потому что мама учила никогда не давать фейри настоящее имя, но какая теперь разница? Он держал меня, и моя жизнь уже была в его руках.

– Верена. Верена О'Киф.

Он повторил медленно, словно пробуя на вкус:

– Верена.

Имя прозвучало странно из его уст. Мягче, чем я ожидала, но с чем‑то опасным под мягкостью, как бархат, скрывающий лезвие.

– Хорошее имя для ведьмы.

– Сказал тот, что крадёт людей под холмы.

Между нами повисла тишина, и в ней было что‑то тяжёлое, оценивающее, а потом он хмыкнул. Коротко, но в звуке слышалось одобрение.

– Справедливо.

Крылья ударили сильнее, и мы начали снижаться.

Сквозь деревья проступил собор. Огромный, каменный, с готическими башнями, что торчали в небо, как острые копья. Стены были обвиты плющом и казались чёрными в лунном свете, а разбитые окна зияли пустотой, словно глазницы черепа.

Мёртвый храм, забытый богами.

Куда он меня привёл?

Мы опустились перед главным входом, на каменную площадку, треснувшую и заросшую мхом. Приземление вышло жёстким. Он не замедлился, а просто сложил крылья и упал последние метры.

Но несмотря на резкость, его ноги коснулись камня уверенно. Тяжело, с глухим стуком, грациозно, как приземляется хищник после прыжка, контролируя каждое движение. Удар отозвался в моём теле, прокатился волной вверх по позвоночнику, и на мгновение его рука на моей талии сжалась крепче, удерживая меня.

Потом он разжал пальцы и отпустил, будто спохватившись, и отступил на шаг.

Мои ноги коснулись земли, и я тут же почувствовала, как колени начали подкашиваться. Ожоги не держали вес, боль вспыхнула острой волной, и я поняла, что сейчас упаду.

Качнулась вперёд, руки инстинктивно взметнулись, ища опору.

Он поймал меня снова. Одной рукой, легко, словно я ничего не весила, остановил падение. Его ладонь легла на талию, и жар его кожи просочился сквозь тонкую ткань платья, обжёг сильнее, чем должен был, оставляя ощущение, которое я чувствовала даже сквозь пульсирующую боль в ногах.

Мгновение. Я вновь была прижата к его груди, ощущала каждый изгиб твёрдых мышц под кожаным доспехом, и его дыхание, горячее, ровное, задело мои волосы.

Что‑то мелькнуло в его взгляде, когда он смотрел на меня сверху вниз. Слишком быстро, чтобы разглядеть, но я заметила. Не поняла, но заметила.

Потом он снова отпустил, быстро, словно прикосновение ко мне было неприятным, и шагнул назад, давая пространство.

Я пошатнулась и схватилась за стену. Ледяной камень под пальцами помог поймать равновесие. Выпрямилась, заставляя ноги держать, и старалась не думать о ломоте, что терзала обожжённые лодыжки.

Не покажу слабость. Не дам ему понять, как мне плохо.

Огляделась, заставляя себя сосредоточиться на чём угодно, кроме боли, и увидела массивные двери. Резные, почерневшие от веков, покрытые глубокими трещинами. На поверхности едва различимы следы старой росписи: ангелы с пылающими мечами, демоны с рогами и когтями, битвы, в которых не было победителей. Только павшие.

Чей это был храм? Каким богам молились здесь, прежде чем покинули его гнить в забвении?

Воздух давил. Плотный, тягучий, словно пропитанный чем‑то невидимым и древним, что просачивалось из камня, из самой земли под ногами, въедалось в кожу, заставляло магию (или то, что должно было быть магией) шевелиться беспокойно где‑то глубоко внутри.

Фейри двинулся к дверям, не обернувшись, уверенный, что я последую, как послушная, покорная пленница.

Высокомерный ублюдок.

Он дошёл до порога и толкнул створку одной рукой. Легко, словно массивная дверь весила не больше пера. Она открылась с долгим, протяжным стоном, и звук прокатился по площадке, заставил меня поёжиться.

Тьма за дверью была абсолютной, живой, ждущей.

Он шагнул внутрь и начал растворяться в этой темноте, словно она узнала своего. Замер на пороге. Оглянулся через плечо, и одна бровь вопросительно приподнялась, с лёгкой насмешкой.

– Проблемы?

О, множество.

Но я не ответила вслух.

Скрестила руки на груди демонстративно, игнорируя то, как каждое движение заставляло лопнувшую кожу на запястьях протестовать, посылая острые вспышки вверх по рукам.

Подняла подбородок и встретила его взгляд прямо, не моргая, не отводя глаз.

– Ты только что похитил меня с казни. Привёз в заброшенный собор посреди леса, где никто не услышит, если я закричу. И теперь ожидаешь, что я просто последую за тобой в эту...

Я кивнула на зияющую темноту за дверью.

– ...очень гостеприимную тьму?

Я наклонила голову, и губы растянулись в подобие улыбки, холодной, лишённой тепла.

– Прости, если не спешу бросаться в объятия незнакомца. Даже если он вырвал меня из огня.

Секунда тишины. Две. Три.

Его лицо оставалось нечитаемым, но что‑то промелькнуло в холодном серебре. Раздражение.

Потом уголок рта пополз вверх.

Оскал. Настоящий, хищный, обнажающий белые зубы, от которого по спине пробежал холодок, несмотря на всю мою показную храбрость.

– Умная.

Произнёс он, и на этот раз одобрение в голосе стало очевидным, ощутимым, словно я прошла какое‑то задание, о котором не знала.

– Мне это нравится.

Он пожал плечами, движение текучее, ленивое, почти кошачье, и крылья дёрнулись следом: живое шелестнуло тихо, мёртвое издало скрежет, заставивший меня невольно поёжиться.

Но он даже не дрогнул, словно давно привык к этому звуку, к боли, которую он приносил.

– Тогда оставайся здесь. Твой выбор, в конце концов.

Сделал шаг внутрь.

Застыл.

Добавил, не оборачиваясь, голос стал почти скучающим:

– Правда, Инквизиция уже ищет тебя. У них есть ищейки, обученные специально для охоты на таких, как ты. Собаки чуют кровь за километр, знаешь ли.

Он наклонил голову слегка, словно прислушиваясь к чему‑то далёкому.

– Твою почуют первой. Свежая, тёплая, полная... радости.

Слово прозвучало с усмешкой, почти издевательски.

– Для них ты как факел в ночи.

Голос стих, стал мягче, почти задумчивым:

– Интересно, сколько продержишься одна? Час? Два? Раны кровоточат, я вижу, как подол твоего платья намокает. Запах привлечёт не только собак. Волки здесь голодные, отчаянные. Они часто спускаются к руинам в поисках лёгкой добычи.

Пауза. Он прищурился, и металлический блеск его взгляда обещал тёмное веселье.

– Я их подкармливаю, знаешь ли. В обмен на... услугу. Они охраняют границы моей территории, не пускают непрошенных гостей. А я делюсь добычей.

Улыбка стала шире, хищнее.

– Интересно, сочтут ли они тебя непрошенной? Или всё‑таки дождутся моего разрешения, прежде чем разорвать на части?

Между нами повисла тишина, тяжёлая, давящая, и потом он повернулся. Его взгляд сверкнул в темноте, словно два осколка луны.

– А может, лес убьёт раньше. Ночная прохлада крадётся тихо, душит медленно. Ты даже не заметишь, как уснёшь и не проснёшься. Или инфекция – ожоги гниют быстро без лечения. Или мёртвые, бродящие между деревьями, те, кто не был похоронен правильно, кто ищет живых, чтобы забрать под землю.